***
4 декабря 2021 г., 00:03
Мондштадт держал в ужасе дракон по имени Двалин. Ходили слухи, что у него было ледяное дыхание, а ветром, что он поднимал крыльями, сносило крыши с домов и ломало деревья.
Ли Юэ боялось возвращения Аждахи. Гневного, жестокого существа, чей топот сотрясал землю, а рев небеса.
На Инадзуму пало проклятие иного рода. Оно, проклятие это, было двух метров роста, с гривой белых волос и громким голосом. Оно было далеко от правил приличий, вело антиправительственную деятельность и обладало невероятным везением.
У Аято начинал подергиваться глаз от одного лишь упоминания имени Аратаки Итто.
А ведь когда-то он наивно считал, что это проклятие клана Кудзё, ведь первой жертвой Аратаки выбрал золотую девочку комиссии Тенрё. Выбор не показался Аято удивительным. У Сары была высокая должность, эффектная внешность и патриотизм в каждой клеточке ее тела. А еще их объединяла проклятая кровь тэнгу, которая явно не давала Итто покоя.
Одно время вся Инадзума пестрела объявлениями, написанными с явными орфографическими ошибками. В комиссии Тенрё этого человека даже на порог не пускали, потому он выкручивался, приклеивая свои вызывающие записки на каждом столбе. Одно время Тома срывал их и приносил Аято вместе с чаем в конце рабочего дня, и они смеялись, зачитывая друг другу вслух полуграмотные сочинения.
Сара комментариев не давала, но мрачнела с каждым днем. Тома ставил на то, что она сорвется. Аято на то, что у нее терпения больше, чем у всей трикомиссии вместе взятой. Аяка, доброе существо, считала, что упиваться чужими страданиями бесчеловечно. Конечно, она была права, но у Аято так мало было поводов для веселья…
А потом и эта тема перестала быть смешной. У Сары хватило терпения, но против Итто она выступила. Не по своей воле, а по приказу Сёгуна, в рамках охоты на глаз бога. Бесчеловечной инициативы, одобрить которую Аято не мог, но и против которой бороться не имел достаточной смелости.
В глазах бога сосредоточены желания его владельца. Самые потаенные, как говорят. Порой Аято доставал свой глаз бога и думал о том, как изменится его жизнь, когда до клана Камисато дойдет очередь. Кем он станет без этой безделушки? Как изменится Тома? Что станет с Аякой?
Он видел самураев, потерявших волю к сражению. Был свидетелем того, как люди уходили из родных мест с пустыми глазами. Один мальчишка, когда у него забрали глаз бога, утопился. Ему даже шестнадцати не было. Аяка выслала его семье деньги, но мора не может вернуть жизнь и не может быть ее смыслом.
Когда Итто лишился глаза бога, Аято ждал, что энтузиазм Аратаки поутихнет, но, к его удивлению, он лишь разгорелся с новой силой и теперь от чужих проделок стала страдать не одна Сара.
Простой народ видел в Итто героя. Бедняки его обожали. Будь его габариты поменьше немного, то они носили бы его на руках. Чем больше трикомиссия закручивала гайки, тем больше народ втайне роптал и тем сильнее поддерживал Итто и его шайку.
Обычно такой вопрос решался просто и радикально. К неугодной персоне подсылали убийц или прекрасную деву с отравленным вином, но Итто не брало ничего. Он был слишком силен, и бесшумно зарезать его в подворотне не представлялось возможным. Посланная с отравой дева вернулась ни с чем. Яды, как оказалось, о́ни не берут. Итто пару раз задерживали за нарушение общественного порядка, но официально, кроме этого, пришить ему было нечего, и потому, пожрав пару дней за казенный счет, он выходил обратно довольный жизнью и самим собой.
Свои антиправительственные делишки он проворачивал с удивительной ловкостью. Он то побеги устраивал, то склады обворовывал. Портил документы, стращал чиновников, создал подпольную сеть сопротивления. Вся трикомиссия знала, кто за всем этим стоит. Знала, но доказать не могла, а крутить любимчика толпы без всяких на то доказательств было себе дороже. Аято и так опасался восстания. Люди были озлоблены, доведены почти до грани. Сёгуну было на это плевать. Она была поглощена высшими идеями о вечности, и именно трикомиссия отвечала за то, чтобы покорная ей ранее паства не взялась за копья и вилы.
Это могло стать концом Инадзумы. Рисковать так сильно было нельзя, потому приходилось терпеть Итто, и Аято терпел.
Пока тот не зачастил в чайный домик Коморэ.
Вообще, отношения у них были странными. Итто очень официально и громко ненавидел Аято. Он звал его подпевалой, верным псом и тупоголовым аристократишкой. Аято крайне сдержанно и культурно ненавидел Аратаки, называя его грязнокровным тэнгу, бандитом и босяком. При этом Аяка дружила с Ёимией, которая, в свою очередь, была чуть ли не названной сестрой Итто. Тома, готовый дружить с каждым, кто не бьет его палкой, тоже быстро втянулся в эти странные отношения, вставая буфером перед едва ли непримиримыми врагами.
У Томы была какая-то особая энергетика. Он притягивал к себе людей, и часто не тех, кого стоило бы. Взять хоть его самого. Такой расторопный слуга, как Тома, мог бы найти хозяина получше, а любовника посвободнее. У Аято на плотские утехи обычно не было ни времени, ни желания. К тому моменту, как он заканчивал работу, он хотел только умереть. Тома вроде как его понимал, и разницу в темпераменте видел. Не жаловался, только просился в чужие объятия поспать иногда.
А потом в чайном домике едва ли не прописалось это беловолосое чудовище, и Аято стал переживать. Ему не нравилось, что в его доме каждый вечер обсуждают Итто, и он даже не мог понять толком, что тревожит его больше: то, что его молодая сестра рискует своей репутацией, общаясь с этим мужчиной, или то, что это делает Тома.
Он явно был Аратаки очарован. Инадзума не изменила Тому. Сгладила, как море гальку, но оставила пламенную суть. Огонь внутри Томы перекликался с огнем внутри Итто. Они были похожи, они понимали друг друга с полуслова, и Аято чувствовал, как его любовник отдаляется от него.
Совсем стало плохо, когда он случайно услышал перешептывания служанок о том, что в брюках Итто таится настоящее сокровище. Он никогда не думал о том, что у других мужчин под одеждой. Он видел обнаженным себя и видел Тому. Остальные были вне поля его интереса до этого дня. После услышанного он стал думать, рост свой с чужим сравнивать, размах плеч, общие габариты. Вывод получался неутешительным.
Он проигрывал этому дикарю по всем фронтам. Итто был красивее. Аято обладал утонченными аристократическими чертами, зато внешность Аратаки была оригинальнее и живее. Как мужчина он был сильнее и больше, и то сокровище в брюках…
Если подумать, то оно действительно должно было быть… незаурядным.
Эти мысли мешали работать и спать. Всего за пару недель Аято потускнел, стал раздражительным и молчаливым. Аяка волновалась и заваривала ему травяные чаи. Тома пытался застать в одиночестве, обнять, губ коснуться, но в чужих руках Аято цепенел и замыкался в себе еще больше.
Воспитание мешало ему поделиться наболевшим. Он не мог признаться даже Томе, самому близкому для него человеку, что он днем и ночью думает о чужом естестве и о том, что ради него Тома однажды уйдет.
Говорить он не мог, но и молчание становилось невыносимым. В работе стали появляться ошибки, на собраниях Аято не мог сосредоточиться. Дошло до того, что однажды Аято отложил работу и прямо днем направился в чайный домик. Аяка и Тома уже были там, и чертов Аратаки Итто, конечно же, сидел с ними и пил чай.
Оживленный разговор затих, когда в комнату вошел Аято. Тома сразу же вскочил, засуетился и побежал за четвертой чашкой.
Аято сел, на врага уставился своими холодными, как лед, глазами и спокойно произнес:
— Видел Кудзё Сару у лавки мясника.
Итто подорвался с места мгновенно.
Аяка посмотрела на Аято с укором:
— Брат…
Вошедший Тома удивился не меньше:
— А куда Итто подевался?
— Ёимия позвала. Кстати, Аяка, ты вроде тоже давно не навещала подругу.
Намек был более чем ясен. Сестра подчинилась и ушла, коротко поклонившись старшему брату. Тома же сел напротив. Вид у него был крайне виноватым. Нехорошее предчувствие сжало горло Аято.
— Вы хотели со мной поговорить?
Плохо, очень плохо. Аято требовал от Томы соблюдения приличий на людях, но когда они оставались одни, то забывали о разнице в положении, и Тома обращался к нему как к равному. Почему же сейчас он не делает так?
— Хотел. — Поговорить стоило. Между ними всегда стояло препятствие в виде разницы культур. Тома привык говорить обо всем. Из Аято личное нужно было вытаскивать клещами.
Повисла тишина. Аято не мог подобрать слов, а Тома с каждой секундой сжимался все больше и больше, словно ждал, что его ударят.
— Мне не нравится, что Аяка столько времени проводит с этим мужчиной. — Аято не смог. — Ты должен приглядывать за ней, а не укреплять эти странные и недопустимые для молодой леди отношения.
Тома взглянул на Аято исподлобья и выдал странное:
— И все?
Это было не всем, разумеется, но подобная постановка вопроса Аято крайне возмутила, потому что он заботился о сестре, он любил сестру и почти нашел ей подходящую партию. Он открыл рот, чтобы донести до Томы эту идею в крайне прецизионной форме, но ему не дали и слова сказать. Тома вперед рванулся, через столик перемахнул и навалился на Аято всем телом.
Сразу ртом губы поймал. Поцеловал с языком так, как Аято обожал, от чего млел, и засуетился, принимаясь выпутывать любовника из мудреных одеяний. У него были удивительно горячие руки, движения резкие, взгляд какой-то больной.
Аято нравилось, что Тома с ним делает. Не нравилось как.
— Что случилось? — Он остановил любовника легким движением руки. Тома хорошо поддавался дрессировке.
— Это я должен спросить! — В одной фразе и страх, и обида, возмущение даже. — Ты к себе не пускаешь. Целовать не даешь и выглядишь как труп ходячий. И не говоришь, что я сделал! Не говоришь, что произошло! Я думал, что ты скажешь сейчас. Признаешься, что нашел жену или что-то в таком духе, а ты о сестре говоришь. Как будто для этого ушел с работы и пришел сюда. Я же не дурак и понимаю, что происходит что-то! Что ты опять скрываешь от меня нечто важное!
Тома высказал за один раз столько, что Аято почувствовал себя обязанным долг вернуть.
— Меня беспокоит Итто.
— Он всю Инадзуму беспокоит!
— Меня больше всех.
Сара бы услышала — рассмеялась бы, но Аято было не смешно. Томе тоже. Он задумался, переваривая услышанное, а потом уточнил:
— Ты меня ревнуешь?
Аято коротко кивнул.
— К Итто? Ну это же глупо. Он совершенно не в моем вкусе.
В это было сложно поверить.
— Я слышал, что о нем говорят женщины. — Аято поджал губы и попытался выползти из-под Томы, но ему не дали сбежать. Тот просто руку свою поставил на рукав кимоно и все, как пригвоздил к полу. — Его габариты… обсуждают весьма активно.
— Говоря о габаритах, ты имеешь в виду…
Аято покраснел, и Тома вдруг тоже залился румянцем.
— Фу, нет! — Блондин поморщился и вновь поцеловал Аято в губы. На этот раз совсем иначе. Невесомо и нежно. — Поверь мне, я думаю лишь о твоих габаритах.
— Они являются среднестатистическими, — педантично отметил Аято, чем рассмешил Тому.
— Я за это их и люблю.
— За средние значения?
— За то, что я один знаю, какие они особенные. Меня не интересуют рекорды. Только ты.
Тома умел сказать так, чтобы Аято поверил. Тихо, голосом таким особенным, с поцелуями вперемешку. Мечник немного подумал и под ласку подставился. Одежды помог снять, а потом взял Тому рукою за светлые волосы и направил вниз, к паху, проводить измерение ртом.
И именно этот момент Аратаки Итто выбрал для того, чтобы сообщить, что никакой Сары возле лавки мясника не было.
Больше в чайном домике Коморэ его никто не видел.
