твой разбитый силуэт

Белая-белая-белая кожа и синяя вязь из разорванных струн — она скоро уйдет, бесшумная, словно кошка. Туда, где отброшено, будто одежда, тело без боли и без следов. Моя тонкая, грустная, нежная — я почти готов…

Зачем было засыпать, если твое тело и разум предали тебя, безбожно легко капитулировав, и уступили мягкий мозг чернильному злу, забрызгавшему своими испражнениями черепную коробку изнутри. День превратился в кошмар, свел цветовую палитру к двум цветам: черный и серый, белый не заслужен. А ночью стала лишь острее ощущаться чужая агрессия, легче забиваться начал под ногти и в трепещущие ноздри грязевой слой с той дороги. Сон раскрыл свои шторы, будто бы театральное представление готово было начаться, вот только Света совсем не хотела в нем участвовать, а крик «позвольте, я же не учила роль!» застрял где-то в пищеводе, оброс колючками, ободрал, оцарапал. Захотелось завыть, а голоса тоже не оказалось при ней, даже жалкое хрипение и то не прозвучало, лишь рыбьи подёргивания губами без воды. Никаких деталей из темноты не проступало, вновь окатила собой кромешная тьма, и ощущений не было. Внезапная боль в руках и ногах показалась облегчением — ничего хуже ожидания для Сургановой не было. Тьма отступала, но не трусливо, а вальяжно, зная, что здесь ей все дозволено. Света поняла, что пошевелить может только головой, а руки и ноги были прочно привязаны к чему-то. Обнаженная, лишь на бедрах что-то ощущалось да на голове. Смогла повернуть голову и вглядеться — дерево. Поняла почти сразу — крест. Распятие. Дианы не было, но ее присутствие ощущалось, и щекотало ребра, шею и ноги. Страшила даже не предстоящая невыносимая боль, а само ожидание того, что это случится. — Знаешь, мне жаль, что ты не видишь себя в полной мере. Тебе бы даже, наверное, извращённо понравилось. Здесь ты выглядишь исключительно правильно, потому что так и должно быть. Убийца суждено быть распятым. Фигура выступила откуда-то сзади и появилась уже спереди, вышагивая неторопливо и почти скучающим шагом паука, знающего, что добыча уже никуда не денется, считай, начала мариноваться на ужин. Света лишь смотрит, не шевелится, не дышит даже, а зачем, собственно, это делать во сне, в котором она даже не хозяйка. Просто ждать покорно того, что с ней здесь сотворят. Смерть ляжет на плечи облегчением. — Ты поймёшь, что у тебя есть только я, а больше тебе никто и не нужен. Зачем? Ты моя. Вся. Не захотела возиться с забитым ребенком тогда, начиталась Экзюпери, ну правильно, я тебя осуждать-то в целом не могу, — фигура обошла крест несколько раз, вышагивая ровными механическими шагами. — А легче мне от этого понимания, сука, не было! — рык доносится прямо в лицо, и Света замечает полопавшиеся капилляры в заплывших глазах. Удивительно, но страшно не было. Было пусто, глубоко и сквозило сыростью, как в заброшенном высохшем колодце. Первый гвоздь с доской пробил  обе пяточные кости насквозь с невыносимым хрустом, дробя своим массивом. Ноги ей оставили раздвинутыми в противоположные стороны, образуя ромб. А вот боль ощущалась в полной мере, но кричать ей не давали, и это переполняло, внутренне выламывало, и Света дергалась в бессилии, причиняя себе ещё большую боль. Кровь стекала вниз по кресту и собиралась у ног Дианы в темную лужицу. Запястья пробились друг за другом. Не было понимания, что делает это даже не Диана, которая замерла в пространстве неестественной и мёртвой серой куклой. На ней даже не было какой-то конкретной одежды — это было существо, не человек, имевшее лишь мутноватые очертания силуэта. Теперь веревки были не нужны. Волосы  взмокли, все тело было таким, будто вымазано в масле. Боль застилала глаза, сводила с ума, забив собой каждую клеточку тела до краёв. Слезы  текли по щекам вниз и дальше смешивались с кровью. Диана слизывала соль с подбородка и кровь возле пробитых запястьев и хохотала, давясь собственным сумасшедшим счастьем упования темного существа, не знающего ни жалости, ни любви, ни пощады. Утро показалось лживым. Шуткой, издевательством, очередной фальшью. Света села на кровати механически. Вся кровать была мокрая от пота и слёз. Эмоций не было, лишь высушенная пустота. Внезапно пришло осознание сна, и затрясло, дышать стало совершенно нечем, и Сурганова сжалась в эмбрион, пытаясь вдохнуть такой нужный воздух. Слово выдохнулось с трудом, но оно было первым, казалось, за целую вечность. — Ненавижу. Лена на смс ответила кратким указанием адреса и времени, лишь после этого отмахнувшись от извинений. Типичный еж. Никаких других вызовов и смс больше не обнаружилось, а самой звонить следователю не хотелось — от одной мысли такой комок бил в горло, что хотелось пойти поближе познакомиться с белым другом в туалете. По адресу обнаружилось уютное кафе с комфортным дизайном в виде кирпичной плитки на стенах и большим количеством яркой зелени в прямоугольных длинных горшках и кашпо. Темные стулья, дубовые столы и мягкая подсветка у зоны баристы — это место Свете уже чертовски нравилось своим комфортом. Завидев направляющуюся в ее сторону симпатичную юную официантку с точёными скулами и явно фирменной смущённой улыбкой, Сурганова даже привычно очаровательно и нежно улыбнулась девочке, придержала ее за руку, попросив принести и второе меню. На эти несколько минут выпала из той пугающей реальности, которая преследовала ее и доводила до седых волос. Сама Света пришла заранее лишь потому, что стремилась сбежать подальше из когда-то любимого места прятания от мира. Жукова примчалась точно по расписанию, как обычно взмылённая и на нервах. Энерджайзер в ней не утихал, кажется, никогда, по опыту Света знала, что она и во сне в ординаторской подёргиваёт то ногой, то рукой, то, уткнувшись в подушку, матерится во сне хлеще любого прораба. Кофе не лез в горло, хотя половину чашки заглотила быстро и по привычке, а теперь перспектива допивать не радовала, а собственный бзик по чистым тарелкам тем более. — Ты как? Плохо выглядишь, — Лена не умела и не любила рассусоливать и долго подводить к нужной теме, ей проще было сразу и в лоб. Не отвертишься, тебя сразу зажали в угол и смотрят серьезно и с напряжением пальца на курке. — Не знаю, — удивительно, но это честно. — Я просто не знаю, что происходит… Мне надо к Аветисян. Лена не спрашивает точную причину, полагая, что знает её, а Света и рада была отмолчаться. — Хочу, чтобы ты поехала со мной ко мне. Показать кое-что надо, — решается наконец-то. Нельзя эту ношу тащить одной, это слишком плохо кончится. — Все наладится, — выдаёт, наконец, хмурая Жукова хрипло и накрывает ладонь Светы своей. Жест действует благотворно, и Сурганова слегка улыбается самыми краями губ, чувствуя, как теплеют кончики пальцев. — Хорошо, поехали. Только кофе допью. Дома присутствует ощущение затхлости и затворничества, по крайней мере это ощущает Света заодно с привкусом собственной крови и опасности. Сама снова вернулась в свой кошмар, какой послушный раб. А Лене вроде бы и нормально, скидывает себе кроссовки, деловито идёт на кухню мыть руки. Значит, не пробралась ещё зараза, не пропитала весь дом гнилью и липкой паутиной. Внешнее спокойствие поддерживается не без труда, а сон преследует, заставляя внутренности ещё раз совершить пируэт. — Чаю? — чуть сдавленным тихим голосом вспоминаются меры приличия. — А чего так тихо спрашиваем? — отзывается Жукова и подходит к Свете, изучая черты лица и подмечая и опущенные плечи, и взгляд, который Сурганова так старательно отводит в сторону. Можно было бы всё списать на посттравму, и это даже не было бы ошибкой и равнодушием, но, наверное, крупным упущением. — Что-то ведь не так? Жмёт плечами слабо и будто решается, смелеет, смотрит. Жукова вздыхает и обнимает крепко, но вместе с тем осторожно, чувствует мелкую дрожь, ласково гладит спину ладонью. — Мне надо тебе кое-что показать. Лена кивает и идёт следом, про себя считая ступеньки. Света приводит в спальню и встаёт рядом с зеркалом. Лена бездумно поправила укладку и тут же огребла ладонью по руке. — Да за что? — возмутилась Лена, но, взглянув в чужие напряжённые глаза, сбавила уровень недовольства. — Что ты видишь? Там, — Света указала на зеркало и защитным жестом скрестила руки на  груди. Лена посмотрела на ровную гладь, в которой отражалась собственная растрёпанная голова и встревоженная Света. — Человека с потенциалом? — усмехнулась Лена в последней попытке удержать лёгкую атмосферу. Получилось — Сурганова улыбнулась и слабо пихнула в плечо подругу. — Тебе надо смотреть меньше фильмов в ночную смену. И больше никого не видишь? — А должна? Там никого нет, Свет. Только мы. Ты там кого-то видишь? — беспокоится ведь Лена, смотрит в глаза, выискивая правду. — Да нет, совсем нет… — судорожно придумывает, как оправдаться, вглядывается в зеркало и все равно чувствует ее присутствие, осматривает комнату другим зрением и видит, как оплели зеркало, стены и ее саму тёмные, глянцевые стебли, от которых во все стороны расползлись мазутные отростки и жаждут только одного — тебя, твою плоть, кровь, жизненные силы. Ощущает, как очередной ползет по руке и медленно оплетает шею, затягивает удавку слабо, на пробу, выпускает ядовитые шипы, прошивающие и источающие яд цвета гноя. Видит первый цветок, крупный багровый бутон, приобретающий все более густой оттенок. Распускается он между ключиц, расплескивая капельки тёмной венозной крови. Света дёргается от того, что ее слегка встряхивают за плечи. — Тебе бы в больницу, у тебя очень нездоровый вид, а твои мысли меня пугают. Поедем, ну? — Лена выглядит уже не встревоженной, а напуганной. — Просто не выспалась, правда. Поверь, — старательно бесцветно лжёт Света и с силой проводит по лицу подушечками пальцев, ощущая тянущее желание сделать то же самое ногтями. — Может быть прямо сейчас лягу, так что, наверное, не могу предложить остаться, мне сложно сейчас долго находиться рядом с людьми, прости, — этими отговорками буквально хочет оттеснить Лену от себя, от своей больной головы. В ухо шёпот совершенно насмешливый: «Правильно, а теперь нам пора остаться наедине, взрослым нужно поговорить». Лена чувствует, что ей не просто врут, что-то скрывая, но и стремятся буквально выгнать. Чувство вины и тревоги преследует буквально по пятам, и она обещает себе вернуться завтра в этот дом с Аветисян, потому что так продолжаться попросту не может. Света остаётся одна. Точнее, она уже никогда не будет одна, ей это пообещали, и забыть это невозможно. Возвращается, смотрит, чуть наклонив голову. Даже улыбается отстранённо, понимая, что позволила себе остаться наедине со своим мучителем. — Что, тебе не верят, Светик? — ухмылка в собственной голове звучит язвительно и с чувством превосходства. — Я сама ей не позволила, твои ужимки тут не причём. — Но ты прогнала ее и осталась со мной. Молодец. Обними меня, Светик. Неужели не соскучилась? Света чуть наклоняет голову и ведёт пальцами по стеклу, оставляет ладонь. Ни шероховатости, все гладко и холодно, как лоб у покойника. — Ты там, а я здесь. — А мне ведь тут одной плохо. Страшно и холодно, поэтому я не хочу тебя отпускать. — Я понимаю, — Света вкладывает в свой голос участливость и сразу цепляет себя на крючок — действительно ли ей жалко? — Мало понимать. С другой стороны стекла ладонь ударяется и создаёт единый слепок с рукой Светы. — А теперь я стану тобой. И мы по-настоящему будем вместе. Сурганова отдергивает ладонь и судорожно всматривается в отражение, ищет зеленоватые проблески в своих серых. Желание провести по своему лицу ладонями, чтобы почувствовать ещё свои линии челюсти, скулы и виски. Трёт ладонью, надавливает подушечками пальцев, проводит следом ногтями, ощущая слабый зуд, исходящий даже не из-под кожи, а откуда-то из костей. — Нравится? — Диана явно смеётся и получает искреннее удовольствие. Света поднимает взгляд и видит, как меняются ее черты лица, приобретая все большее сходство с Дианиными. — Нет. Нет! — отшатывается, оглядывается в поисках чего-то увесистого, и первым под руку попадается в телефон — бросает его в зеркало, и стекло послушно разлетается на мелкие осколки. Всё стихло. Света дышит загнанно, вытирает капельки пота со лба, чувствует, как налипли пряди волос на виски, а у рук безнадёжный тремор. Подходит, смотрит на то, что раньше было кошмаром — неужели эта пытка, этот жуткий обряд наказания закончен? Смех. Хохот. Сумасшедший, накрывающий сразу и с головой. В каждом осколке отражается Диана. Цепенеющий ужас и бессилие. Света опускается на колени, ощущает, как плотные стебли оплели ее целиком, сжимают в своих тисках медленно, но неизбежно. Касается крупного осколка с острым концом, перехватывает поудобнее. — Не лги себе, вены закроются, если не в воде, — рычит Диана. — Будь же хорошей и умной девочкой, — нарочито ласково и тонко. Сейчас Света чувствует, что нет в голосе того оттенка гнусавости, который был у настоящей Дианы.  — Буду. — Боишься? — Не смерти. Того, что Диана меня не будет ждать на том берегу. Я устала, правда, — усмехается с привкусом горечи, рывком надрезает горло, чувствуя, как рука слабеет, как горячая кровь стекает вниз, и медленно и правильно меркнет мир. Зеркало теряет свою силу и становится просто разбитым стеклом. Просить тебя остаться? Нет, уж лучше я к тебе.