твой разбитый силуэт

В память погруженная, в нелепый, безумный бред. В тишину врезаясь логично, в отсутствие, пустоту. Потому что ты не можешь, не должен, не будешь тут.

Почему-то Света сразу касается зеркальной глади пальцами, будто бы возможно дотянуться до узкого плеча с торчащей нежной косточкой, дернуть на себя, развернуть и затрясти его в неведомой панике от ощущения тела. Разумеется, пальцы встречают препятствие. — Динечка, Дина, — она шепчет это с каким-то исступлением и скользит повлажневшими подушечками по стеклу, не может отвести взгляд от липких грязных прядей, от выступающих лопаток под тонкой майкой. Она не отвечает. А должна ли? Света медленно стекает вниз на пол и трёт руками глаза. Она определенно сходит с ума. Это все повреждённая психика после аварии… Надо зайти к Аветисянчику… Сурганова медленно раскачивается назад и вперёд, растирая виски, и не замечает течение времени,  пока не начинают поднывать колени. Она снова встаёт и почти с тоской, но одновременно и с глухой надеждой бросает взгляд на зеркало. А она все ещё там. Только, кажется, чуть-чуть по-другому стоит… Да нет, быть не может, это точно бред. Внезапно пробирает страхом. А что будет, если она повернется лицом? Мозг Сургановой затравленно вбросил мысль, что это окончательно ей подрубит колени. С усилием отвернувшись от девушки в зеркале, Света выходит из спальни, так и не переодевшись, совершенно забыв про эту идею, а также про то, что хотела  покормить и почесать кота… В спальню не заходит до вечера. А лучше бы и ночевать на диване и сократить свое пребывание в спальне совсем до нуля, благо, что в гостиной зеркала нет. Света отгоняет от себя подобные мысли, она уже начинает бояться собственной тени и буквально своего же дома. Возвращается в спальню осторожно, крадучись, будто зверь, учуявший добычу. Только себя она ощущает затравленной жертвой, и это чувство заглушает даже вину, пропитавшую ее за это время целиком так, что не соскрести под душем, не отмыться от этого отвратительного чувства, пожирающего изнутри с глухим чавканьем болота. Щелкает включателем света, и теплый свет послушно и равномерно заполняет комнату. Боязливо кинув взгляд на зеркало, Света отводит его сразу же. Ей приходит в голову идея набросить на этот кусок стекла полотенце и больше не сомневаться ни в своей адекватности, ни в возможных мистических обстоятельствах. А сейчас просто не обращать внимания. Переодевается ко сну, стараясь лишний раз не отводить взгляд от натирающего шею тканевого ярлычка у свободной футболки. Внезапный скрежет то ли ногтей, то ли когтей по стеклу заставляет вздрогнуть всем телом и передернуться от мерзкого звука. Мысль, пришедшая следом, заставляет по-настоящему испугаться. Морозом охватывает кожу. Звук может быть только от зеркала. Теперь действительно страшно. Треники натягивает дрожащими руками и пытается себя успокоить. Безуспешно. Мозг удерживает последние нити рациональности, но сейчас они сами начинают рассыпаться в труху.  Подходит и наконец решается взглянуть. Вот только в ее отражении совершенно точно что-то не так.  Вновь глаза Дианы вместо ее. И сейчас они снова темные, злые, а в них всепоглощающая ненависть. Такой она не помнит у живого человека даже в самые непростые моменты. Все ее существо источает эту злобу, и Свете кажется, что эта зараза воздушно-капельным уже проникла в ее глотку и стала и ее частью, легко обойдя иммунитет. Изображение распадается на двоих, и рядом появляется всё та же угловатая девчонка с искривлёнными губами в гримасе то ли боли, то ли муки. У Сургановой слова застревают где-то в горле и бьются там испуганной птицей, у которой не получается расправить крылья, распадающиеся от желудочного сока; а их перья оседают прахом (перхотью) на стенках. — Помнишь ведь меня? И не ври мне, я знаю, что помнишь, — чужой хриплый голос исходит, кажется, действительно из зеркала, но отдается сильнейшим ударом в гонг в самой голове, оглушая напрочь. Диана говорит. Диана, которую она сбила насмерть. Диана  в зеркале. Боже, какая фальшивая и жестокая драма… — Конечно же, Динь, — звучит настолько жалко, что самой противно, — Я все помню. И мне очень жаль. Что тогда было жаль, что сейчас… Я знаю, что я совершила совершенно непростительный поступок. Самым честным было бы сейчас вздернуться и надеяться на высшие силы. А я даже тут не смогла стать настоящей. Прости меня, Дин. Если можешь. Сама себя ощущает исключительной идиоткой, у которой все совсем плохо. Внутри какофония эмоций, а глаза мучительно слезятся. Грудь распирает пронизывающей болью, Свете кажется, что ее раздирают когтями изнутри и зубами пытаются оторвать клоки мяса, терзая жадно и голодно клыками, давясь тонкими ручейками солёной и густой крови. — Тебе жаль? Тебе?! — голосом пробивает так, что воздух из грудной клетки вылетает, кажется, вместе с астральным телом.  Света сутулится ещё сильнее, хочет обнять себя руками, чтобы защититься от волны чужой ярости. — Да. Правда. Я же случайно. Не хотела… — Это ты во всем виновата. Ты и только ты. Ты убила меня. Это все из-за тебя. Только из-за тебя, — злоба чужая разъедает изнутри, чернота заползает в самые укромные уголки сознания, принося с собой гниль и разложение. Отпечаток порчи печатью на лбу в самом центре, чтобы издалека чувствовалась проказа. Света опускается на пол, а дрожь заполняет тело. Сказать нечего, лишь только животный ужас и боль.  Она пытается отползти в сторону, влажные и холодные ладони скользят по полу с неприятным звуком. Диана ударяет ладонями изнутри по стеклу, и этот удар отдается по воспаленному мозгу от лба до затылка, растекается по вискам, пульсирует отдельным сердцем. — Это твоя вина. И только твоя. Ты должна быть здесь. Не я. — Я не… Замолчи. Замолчи, пожалуйста, — сжимает взрывающиеся болью виски руками, закрывает глаза,  а под веками гуляют разноцветные всполохи, зигзагами разукрашивающие черноту.  Встать Сургановой удается с трудом, и все тело кажется не своим, будто собранным из нескольких частей, неумело скроенным эдаким Виктором Франкенштейном. Тянется аккуратно к кровати, подтягивает за край покрывало и резким движением накидывает на зеркало, как на клетку с агрессивным попугаем. Прислушивается боязливо, но посторонних звуков не доносится. Телефон подхватывает и успокаивается более-менее только в ванной, прислонившись лопатками к ледяному кафелю. «Мне нужно с тобой поговорить. Давай где-нибудь встретимся. Извини за резкость, я не хотела.», — сообщение уходит Лене. Света раздевается, обнажаясь быстро и неловко, встав подальше от небольшого зеркала. Душ ледяной, окатывает голову и плечи болью и иголками льда. Раскалывание черепной коробки на несколько частей отступает трусливо в дальний угол, пока вода захлёстывает разум, охлаждая самые темные углы подсознания. Дышит старательно ровно и пытается не думать о том, что сама видела и слышала этим вечером. Она разговаривала с зеркалом, и оно сводило ее с ума, заставляло отвечать и трястись от страха и унижения. Этого не может быть, ну ведь не может. Никакая душа не могла  быть в ее зеркале. Ну это же из разряда мистики. А точнее больного бреда. Точно надо заглянуть к Аветисян. К Диане. Спать ложится с невольным замиранием сердца. Умом понимает, что не уснет с этим ощущением, что она в комнате не одна. — Ты никогда не будешь больше одна, — фраза, сказанная чужим голосом из-под покрывала, звучит негромко и зло, и от этого бегут ледяные мурашки. Оттуда больше не исходит ни звука, но Света не знает, когда это напряжённое вслушивание и ожидание перешло в тяжёлый сон, в который она провалилась с судорожными подрагиваниями и ознобом. Первым, что она увидела в этой осязаемой темноте, были холодные глаза девушки, тем вечером смотревшие на нее из зеркала.