Катаракта

      Выпуская изо рта густой табачный дым, парень устремляет свой взгляд в чёрное небо, где беспорядочно рассыпаны яркие, бесчисленные звёзды. Прищуривается из-за негативных мыслей и вновь делает глубокую затяжку, теперь уже плотно закрывая глаза. Перед ним лишь пугающая темнота, где ничего не видно — ни ночной вид города, ни яркие цвета дня. Все это скоро останется одним только воспоминанием, которое больше не покажется никогда. Останется лишь мечтой, о которой только мечтают...       — Катись к чёрту! — нервно прохрипев, бросает окурок на землю и кладёт замерзшие из-за прохладной осени руки в карманы черной кожаной куртки, вдыхая свежий, ночной воздух. — Говорили, что сердце видит, но это нифига не так! — раздражённо ухмыльнувшись, продолжает свою речь. — Люди говорят лишь враньё. Конечно! Как же без этого? — но рядом никого нет, чтобы дать ответы на его вопросы, которые нуждаются в них очень.       Сильно сжимает губы, из-за чего на щеках появляются милые ямочки, но парень перестал ценить эту свою особенность уже давно — после того, как родители оставили его в детском доме под предлогом того, что у них трудные времена и через неделю заберут его обратно. И вновь вранье! Обещали... а обещали они много чего, но ничего из этого не сдержали. Теперь доверься кому-то ещё после этого предательства близких (чужих) людей — сделаешь только себе больно.       Ян Чонвону было тогда девять лет. И это довольно достаточный возраст для ребёнка, чтобы запомнить каждые слова родителей. Он ожидал их каждый божий день, смотря на ворота из больших окон «детской тюрьмы», но спустя три дня, семь дней и даже месяц, никто за ним не пришёл. Оставили здесь как бездомного котёнка (вроде так и есть, Чонвон спорить не будет). Была ли у подростка обида к родителям? Ещё спрашиваете! Конечно. Особенно ужасные обстоятельства детского дома заставили его возненавидеть всех своих близких людей — страшнее некуда. Именно из-за этого и называют это место «детской тюрьмой». Старшие дети всегда обижали младших, забирали еду и одежду, а иногда нехило так избивали. Голод, холод и тьма были вечными сопроводителями жизни, что дети даже не знали, что такое тепло, переедание и свет. Чонвон был один из тех, кто всегда пытался избегать встречи с этими «старшими», пока после двух лет проживания в этом аду близко не познакомился с одним из них. Звали его Ни-Ки, но настоящее имя Нишимура Рики — коренной японец, у которого родители умерли в катастрофе во время путешествия по Корее. На поиски его близких людей никто не отозвался, потому и мальчик попал в это ужасное место. Если честно, у этого парня даже не было выбора, поэтому детский дом для него был даже спасением, если не ценным подарком за стойкость, будучи пятилетним ребёнком. Именно в этом возрасте и попал сюда, а в момент знакомства с Яном ему было полных девять лет, почти десять. Они быстро нашли общий язык, находясь в дежурстве в столовой. Как они вместе оказались здесь? Просто старшие «братья» Ни-Ки специально разбили посуду и обвинили в этом Чонвона. Воспитатели, конечно же, пришли в ярость, ибо для них посуда являются намного ценней, чем слёзы детей, и заставили парнишку дежурить в столовой. Рики не смог стоять молча, поэтому сам попросился помочь ему, а когда старшие пытались остановить его, ничего им не сказал.       Не то, чтобы Нишимура у этой «стаи» главный. Просто из-за того, что этот ребёнок попал в это место в таком маленьком возрасте — в пять лет, парни, которых звали Шим Джеюн и Ли Хисын, заменили ему родителей, заботясь и стараясь доставить маленькому мальчику все, что он хочет. Рики был слишком невинен и чист, чтобы попасть в этот ад, но жизнь решила отправить его именно сюда из всех других мест, находящихся на Земле. И поэтому до этого момента — когда японец решился помочь Чонвону, старшие понимающе кивнули. И, даже кажется, что поняли свои ошибки. Но это не значит, что с этого момента Джеюн и Хисын близко подружились с Яном, для этого нужно было целых три года, что прошли неловко, долго и упорно. Только четырнадцатилетний Ян Чонвон смог найти общий язык с шестнадцатилетним Шим Джеюном и семнадцатилетним Ли Хисыном — и тогда старшие ударили себя по лбу, не понимая, почему они раньше не замечали, что этот парнишка душой один из них.       Началась дружба между четырьмя парнями. Хисын был опытен во всём — и крал дополнительную еду из кухни, незаметно пробираясь ночью, пока вахтёрши спали, и выходил в глубокую ночь на улицу, чтобы почувствовать настоящую жизнь обычных детей, и покупал алкоголь и сигарету, чтобы быть как все подростки, и приносил их в детдом. Остальные люди бы сказали, что сигареты и алкоголь разрушают жизнь, но для Ян Чонвона они стали спасением — сделали дружбу между парнями ещё крепче.       Так прошёл сначала первый год — совершеннолетнему Ли Хисыну пришлось уйти отсюда, оставив должность старшего семнадцатилетнему Шим Джеюну. И теперь пришло его время сделать работу старшего — и крал еду, и выходил на улицу, и покупал запрещенные вещи. Хоть парням и не хватало Хисына, они пытались не показывать этого. Тяжелее всего было Ни-Ки, который слишком уж сильно привязался к старшему, потому и ночами плакал, утыкаясь лицом в подушку. Чонвон замечал это каждую ночь, слышал каждый всхлип, но Рики не любил, когда его успокаивают, поэтому Ян всегда прикидывался спящим. Но что было странно — так это то, что Нишимура каждое утро широко улыбался, пытаясь не показать потерянного себя. Чонвону пришлось лишь смириться с этим, ведь все дети здесь такие — закрытые и ментально сильные, потому что нет того, кто им бы помог, нет тех, кто бы сочувствовал им. Брошенным детям, у которых никого больше нет, кроме себя, приходится доверять только себе.       Затем прошёл второй год — и теперь Шим Джеюну пришлось уйти отсюда, оставив двух младших в этой «тюрьме». Должность старшего перешла к шестнадцатилетнему Чонвону, но иногда парни оба выходили на улицу, забив на себя. По сравнению с Яном Нишимура Рики был полным похуистом и бесстрашным малым, что иногда даже приходил обратно в стельку пьяным, что затем приходилось именно Чонвону прикрывать его тушку.       А сейчас, когда Яну семнадцать лет, он стоит один на улице и не решается вернуться обратно в этот ад. Ему хочется громко закричать, зареветь, сломать всё, что попадётся под его руки и упасть на холодную землю, проклиная себя. Несколько дней назад, когда во время ночной прогулки у парня невыносимо сильно заболели глаза, он посетил больницу. Правда, без гроши денег и без документов (ведь если врачи узнают, что подросток из детдома, ему больше не удастся выйти оттуда), и сначала врачи не хотели обслуживать его, но что-то заставило их пойти на уступки. Тогда Ян Чонвон очень пожалел, что решил всё-таки сходить в больницу — врачи сказали ему, что он болеет катарактой* уже довольно давно (врождённая катаракта). Жизнь тогда у парня второй раз сломалась — особенно после того, как ему сказали, что через пару месяцев он потеряет зрение полностью.       — А за что вообще нужно было наказывать меня такой болезнью? — посмотрев на чёрное небо, тихо спрашивает Ян и садится на скамейку, вновь доставая сигарету из кармана. — Чёрт! — обнаружив, что спички закончились, подросток нервно ударяет сжатым кулаком деревянную поверхность мебели и закрывает глаза, забрав сигарету изо рта и обратно всунув в пачку. Ему определённо нужно успокоиться, и только потом он решит, что дальше делать со своей никчёмной жизнью.       — Блять! — слышит парень чужой грубый голос рядом и открывает глаза. А прямо перед ним в другой скамейке сидит черноволосый парень в довольно дорогой одежде, нервно печатая что-то в телефоне. — Мог бы раньше об этом сказать, придурок! — кого-то обзывает, сжимая зубы, а затем нервно бросает телефон рядом, устремляя свой удивленный взгляд к незнакомому подростку, который смотрит на него неотрывно. И как же он не заметил его раньше? Давно тут сидит?       — Неудачный день? — спрашивает Чонвон и слабо улыбается, понимая, что у обоих сегодня явно плохой день. Конечно, у него чёрная полоса началась уже давно, но всё равно какое-то чувство одинаковой ситуации заставило парня думать так.       — Да, — в ответ произносит незнакомец и поправляет свои волосы, всё ещё смотря на Яна.       — Будешь? — вытащив сигарету, показывает парню, а тот отрицательно мотает головой, вскинув брови от удивления. Этот парнишка выглядит милым и безобидным на первый взгляд, и поэтому старший никак не ожидал, что он курит.       — Нет... у меня свой есть, — отвечает он и показывает пачку дорогой сигареты. А Чонвон пожимает плечами и вытаскивает из своей пачки сигарету, сразу же отправляя её в чуть приоткрытый рот.       — Тогда одолжишь зажигалку?       — Без вопросов, — вдыхая густой дым, незнакомец протягивает вещь и внимательно смотрит на Яна. — Наркоман? — заметив в красивых глазах младшего помутнение и покраснение яблок, спрашивает лишь так, на что младший усмехается и берёт огонь.       — Живой труп. Больной...       — На голову? — и Чонвон вновь ухмыляется, повернувшись в бок и делая глубокую затяжку.       — Если бы было так... — тихо произносит Ян, и между парнями начинается неловкое молчание. — Как зовут? — прерывая зависшую тишину, спрашивает подросток.       — Пак Чонсон. А тебя?       — Ян Чонвон.       Вновь мертвое молчание начинается, и младший продолжает смотреть себе под ноги, терпя невыносимую боль на глазах. Чонсон продолжает поддерживать гробовую тишину между ними, и поэтому обоим не так и неловко — будто оба понимают друг друга без слов, хотя начали непонятный разговор всего лишь чуть больше пяти минут назад.       Чонвон бросает окурок в мусорный бак и садится рядом с Чонсоном в одну скамейку, а затем спрашивает совсем неуместный в этой ситуации вопрос, из-за чего Пак даже теряется и начинает кашлять.       — Чего, блять?! — старший вскидывает густые брови вверх и своими огромными глазами смотрит на Яна.       — Давай целоваться, говорю. Или ты маленький для этого?