Ничего святого (кроме твоего имени)

Утро. Вроде бы. С трудом разлепляю веки. Светло, но по-зимнему серо. Какая ж тяжелая голова. Во рту сухо, как в пустыне. Тянусь за кружкой и выпиваю остатки воды. Глотать на удивление больно. Шмыгаю носом. О нет. Вчерашние таблетки не помогли. Возможно потому, что кроме них я принял много чего другого, не способствующего выздоровлению. Мой иммунитет, так долго держащий оборону, в конце концов сдал позиции. Помянем. Роюсь в тумбочке в поисках лекарств и запоздало соображаю, что засыпал не один. Но сейчас комната пуста, и вещей Свята тоже нет. На второй примятой подушке лежит криво вырванный тетрадный листок, сложенный вдвое. Хмурюсь, разворачивая послание. «Не хотел тебя будить. Сестру с утра забрали на скорой, я поехал к ней. Позвони, как проснешься. Целую, С» Тут же набираю ему, неосознанно раз за разом проводя пальцем по букве «С». Любопытно, что почерк Свята такой же неоднородный, как мой. Даже в такой короткой записке в начале и в конце чуть разные наклоны. Длинные гудки начинают действовать мне на нервы. Я уже собираюсь сбросить, когда Свят отвечает. — Привет, — он звучит устало. — Как ты? Что случилось? — Ничего особенного… Прости, если напугал. У сестры проблемы с сердцем… всегда были. Ей в детстве сделали операцию. И теперь чуть что заболит, сразу скорую вызывают. В общем, ложная тревога. Сейчас уже все хорошо. — Ничего себе хорошо! — я хриплю посреди фразы и прокашливаюсь. — Ты где вообще? — В областной. Дольше сюда ехал, там еще метель такая… — смотрю в окно, за которым и вправду сплошной стеной валит снег. — Что у тебя с голосом? — Все нормально, — не очень убедительно вру я. — Скоро пройдет. Может, мне приехать? — Нет уж, сиди дома, тем более в таком состоянии. Разберусь, мне не впервой, — он вздыхает, его явно тяготит что-то еще. Я молчу, давая ему возможность выговориться. — Я, кстати, на мать сорвался. — По поводу? — Она ведь могла поехать вместе с сестрой на скорой. Но нет, надо названивать мне, чтобы я бросал все… в первую очередь тебя… и тащился за хрен знает сколько километров в больницу… В общем, я ей наговорил, что она мешает моей личной жизни и вообще-то я не должен нести ответственность за ее детей. Я люблю мелких, но я ж им не отец… Правильно? Судя по неуверенному тону, Свят чуть ли не в первый раз решился отстаивать свои позиции перед матерью, и это достойно поддержки с моей стороны. — Конечно. Ты не должен чувствовать себя виноватым. Ну, может, срываться и не стоило… Но она должна понимать, что у тебя есть личные границы. — Думаю, что пройдет много времени, прежде чем до нее дойдет что-то подобное. И еще… теперь она хочет знать, с кем я встречаюсь, раз для меня это настолько важно. Свят по ту сторону трубки явно на грани отчаяния. Я тоже не в восторге. Вряд ли есть хоть малейший шанс, что я понравлюсь его родным. И наоборот. — Ох, даже не знаю. И что ты ей сказал? — Я запаниковал и пообещал, что познакомлю ее. — Ну ладно, не переживай, это не самое худшее… — Она даже не знает, что я гей, — полузадушенно признается Свят. На заднем фоне слышны его торопливые шаги, скрип двери, после чего в динамик вливается отдаленный шум улицы. — В смысле? Я думал, ты объяснил им все, когда сбежал со своей свадьбы. Вместо ответа он шелестит упаковкой сигарет, щелкает зажигалкой и долго-долго затягивается. Я даже не вижу его, но чувствую словно своими вопросами загоняю иглы ему под ногти. — Свят? — снова пытаюсь я. — Ну не сказал и не сказал, черт с ним. Я же тебя не осуждаю. — Я сам себя осуждаю, — бросает он между затяжками. — В первую очередь потому, что вариант признаться матери и отчиму я вообще не рассматриваю. Просто решаю, кого попросить притвориться моей девушкой. Еще и моя бывшая невеста наверняка припрется, если я появлюсь в поселке. Кусаю губу, пытаясь остановить обиду, затапливающую мое сознание. Это не вина Свята, что общество, в котором он вырос, запрещает наши отношения. Не его вина, что мнение этих людей для него важнее моего. Я не должен принимать все на свой счет. — Кто вообще знает о твоей ориентации? — разочарование пробивается в моем голосе и соседствует с хрипотцой. — Брат с сестрой, — очередная пауза. — Ты злишься? — Немного. Я не понимаю, в чем смысл. Допустим, ты выкрутишься из этой ситуации, а потом что? Все равно когда-нибудь придется сказать. — Они не поймут. — Тогда и нахер их, — режущая боль в горле раздражает, и я не в настроении для подбора слов. Свят должен осознать, что пытаться усидеть на двух стульях — не вариант. Точно не со мной. Кира и его «гетеросексуальности» мне хватило. Спасибо, больше не хочу. — Ага, — я слышу, как он поджигает вторую сигарету без перерыва после первой. — У тебя всегда все просто. — В этом вопросе — да. Зачем делать мир еще более комфортным для гомофобов? Почему ты должен врать, чтобы они себя лучше чувствовали? — жестко и хрипло бросаю я. — Я… не могу сейчас решить, — Свят явно колеблется, но чертовы моральные устои, вбитые ему в голову с детства, тут как тут. — Я тебе перезвоню, ладно? — Ладно, — мне не по себе, когда я остаюсь наедине с тишиной в трубке. Вчера все было слишком хорошо. Слишком. Охлаждение ощущается остро и болезненно. Мои эмоции — клубок напрочь запутанных проводов, по которым пускают ток. Пожеванная губа едва ли не кровоточит. Пальцы сплетаются в опасные для здоровья суставов фигуры. Предвестники мигрени стягиваются как грозовые тучи, грозя сжать мою голову в тисках. Я хочу свалить отсюда. Эта мысль приходит ко мне впервые, но, судя по всему, останется надолго. Усталость от извечной борьбы слишком велика. Меня тошнит от необходимости объяснять каждому второму, что я не выбирал, кого мне любить. А иначе бы не выбрал то, что дается так непереносимо тяжело. Так что уехать. Да. Надо подумать об этом, когда я не буду разваливаться на куски. Каждое сглатывание проходится по горлу наждаком. Губы сохнут и слипаются. Снова беру в руки кружку, но она уже пуста, надо идти на кухню. Распотрошив собственную тумбочку, обнаруживаю таблетки от головы и помятый пакет с растворимым жаропонижающим. Ура, есть шанс, что я не сдохну от простуды, если добуду немного кипятка. Иду на кухню, слегка покачиваясь. Оттуда доносится мерный стук ножа по доске. Там Кир. Мне хватает полсекунды, чтобы отличить его от Вероники, даже не заглядывая в комнату. Ведь они звучат совершенно по-разному. К примеру, Вероника бы резала продукты быстро, в труху, с риском отхерачить самой себе пару пальцев. Кир все делает куда аккуратнее и медленнее. Смотрит, чтоб кусочки были одинаковыми и все такое. — Утро, — говорю я Киру. Тот крошит морковку в розовом, мать его, фартуке. К счастью, на нем есть и другая одежда, но моя фантазия игнорирует этот факт. — И тебе, — быстрый взгляд через плечо на мою помятую физиономию. В кухне на удивление чисто, лишь несколько пустых бутылок на полу напоминают о вчерашней вписке. У Кира талант выпроваживать всех, когда ему того захочется, попутно заставляя помочь с уборкой. Я ставлю чайник. Пока он закипает, заняться мне нечем, так что я шуршу закрытым пакетом с лекарством, бездумно пересыпая содержимое туда-сюда. Кир все продолжает резать морковку, которой уже собралась огромная гора, не помещающаяся в тарелку. Методично и планомерно. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Все, не могу. Пытка молчанием — все еще мое слабое место. — По поводу вчерашнего… — Я не должен был лезть к тебе, я знаю, — дергает плечом Кир. Он избегает моего взгляда, и я таращусь на его чуть сутулые лопатки. — Просто так все навалилось… — Что именно? Может, ты мне расскажешь? — предлагаю я. Кир поворачивается ко мне и складывает руки на груди. Поза защитная, взгляд потерянный. Но хотя бы он перестал уничтожать мировые запасы ненарезанной моркови. — Ты и так все знаешь, — под звук его голоса чайник заканчивает кипеть и самостоятельно отключается со щелчком. — Да ну? В глубине души я прекрасно понимаю, из-за чего больше всего злюсь. Поступки Кира становится сложнее предугадать. Я едва ли вижу в них логику, хотя очень стараюсь ее уловить. Почему он не отстает от меня, если раньше демонстрировал, что я ему не нужен? Зачем встречается с Вероникой, если ее не любит? Чего он в итоге добивается? Такое обилие вопросов значит одно — я чего-то не знаю. Кир не доверяет мне, а это ставит под сомнение последнее, что между нами осталось — дружбу. — Ты заболел? Хотя чему тут удивляться… — он вздыхает и берет чайник с подставки. Наливает полную кружку и со звоном опускает ложку в кипяток. Дает мне, и я послушно размешиваю лекарство. — Вечно ходишь без шапки, придурка кусок… — Кир! — мы почти нос к носу, а я даже не заметил, как это случилось. — Хватит читать мне нотации. Либо выкладывай, что там на тебя навалилось, либо я пошел умирать дальше в свою комнату. Я грозно хмурю брови, и это срабатывает. На краткий, едва уловимый миг он улыбается. Словно луч солнца пробивается сквозь сплошную фиолетовую мешанину туч. — Я совсем запутался, — начинает он, осторожно подбирая слова. — Меня почти ничего не радует, все цели — бессмысленные и глупые. Ты от меня отдалился, Заморин и Лафер — тоже. Я слушаю, практически не дыша. Впервые за последние сумасшедшие недели Кир не пытается задушить меня ненавистью или похотью. Его искренность — анальгетик для моих растрепанных нервов. — Еще не поздно все исправить, — говорю я и сразу чувствую осечку. Не то. Кир морщится, будто от боли. — Как? Меня все раздражает. Буквально. Мне кажется, что у моего начальника нет мозгов. И у коллег. У моей девушки. И у меня теперь тоже. Да и у тебя, раз ты до сих пор веришь… — Во что? — В любовь, в отношения… не знаю. Разве ты не видишь, что все циклично? Начинается и заканчивается в одной и той же точке, где ты несчастен? — Тебе не кажется, что ты слишком все утрируешь? — уточняю я. Мне понятно одно — Кир в депрессии и уже позволил своим радикальным негативным мыслям заполнить все пространство в голове. Спорить с ним нужно аккуратно. Не настаивать, а лишь предоставлять альтернативное мнение. — Нет, вот смотри… Если взять меня и тебя… нас… — поспешно начинает объяснять Кир. Я буквально чувствую запутанность его мыслей. Сродни моей, но более тяжелую, безнадежную. — Представь, что мы бы встречались. По-нормальному. Как ты с этим своим… «Представь», ага. А я-то, дурак, за три года ни разу не представлял. — У «этого моего» имя есть, — заявляю чисто из вредности. Мне любопытно, что Кир пытается сказать. — Не поверишь, но мне похуй, — фыркает Кир. — Короче… Я знаю тебя — ты бы старался ради этих отношений. Но себя я знаю лучше — твоих стараний бы было недостаточно. И в итоге мы бы просто разбежались и потеряли друг друга навсегда. Вернулись в ту самую точку обнуления, понимаешь? Одно я понимаю точно — что снова начинаю злиться. Что Свят, что Кир испытывают мое терпение. И так совпало, что именно сегодня меня бьет озноб и больше всего мне хочется спрятаться под одеяло и исчезнуть насовсем. — Ага, класс. Только вместо того, чтобы решать за нас обоих, лучше бы сделал что-то со своей депрессией, мне смотреть на тебя больно. — Ты хотел знать, я тебе рассказываю, — Кир глядит на меня с упреком. Его временная откровенность, которая, честно говоря, мало что проясняет, грозит закончиться в любую секунду. — Но это просто… — хочу сказать «чушь», но сдерживаюсь. — Ладно, допустим. Ты считаешь, что смысла в отношениях нет. И что с того? — Я не знаю, в чем он есть. Работа — рутина и тоска. Тусы не веселят и все такое. — Вчерашнюю ты почти полностью пропустил. И проигнорил Лафер и Заморина, которые, по-твоему, сами отдалились, — я многозначительно вздергиваю брови и пью свое лекарство, уже не обжигающе горячее. — На тот момент мне было комфортнее одному, — упрямо сжимает губы Кир. Эта фраза гораздо серьезнее. Потому что я уже слышал подобное от Кира. И повторения той истории мне хочется меньше всего. Моя рука сама тянется к его запястью, на котором сливаются в один два вертикальных шрама. Белые линии слегка выпуклые под моими пальцами. — Понимаю. Но если ты захочешь с ними пообщаться, ты все еще можешь. В дружбу-то ты веришь? — Куда уж денешься, — усмехается Кир. Его напряженные плечи немного расслабляются. — Я тебе столько всякого наговорил за все время, а ты до сих пор здесь. Еще бы я забывал это «всякое», а не бесконечно прокручивал в голове, сводя себя с ума. Все равно ж продолжаю с ним общаться, переживаю за него. Но с другой стороны… взять хотя бы вчерашние слова Кира о том, что он будет за меня бороться. Что, если все эти откровенности — уловка? Чтобы я снова сблизился с ним и чувствовал себя виноватым, уходя к Святу? Как же сложно. Момент прерывает звук проворачивающегося в замке ключа. Мы синхронно отдергиваем руки, обмениваемся взглядами. Кажется, Кир не рад приходу Вероники, как и я. Она по своему обыкновению шумная. Копается в коридоре, снимая обувь, вжикает молнией куртки. Наконец появляется на пороге кухни. — А, вы оба здесь. Хорошо. Будем считать, что у нас собрание жильцов. Квартирный, мать его, совет. — Ника, ты пьяная, что ли? — безэмоционально уточняет Кир. В это время его ладонь находит мое колено под столом. И какого, простите, хуя? — Итак, вопрос… — важно начинает Вероника, полностью проигнорировав своего парня, рука которого от колена уже ползет к моему бедру. Пряча взволнованный вздох за очередным глотком из кружки, я опускаю одну руку под стол. Накрываю ладонь Кира своей. Чтобы скинуть. Да, точно, чтобы скинуть. Скидываю, фух. Откуда бы сил взять? — С тобой все нормально? У тебя лицо красное. Поднимаю взгляд и понимаю, что обращалась она ко мне. Вероника тянется, чтобы тыльной стороной ладони прикоснуться к моему лбу, но Кир успевает быстрее. — Да ты весь горишь, — говорит он, в голосе беспокойство. Вероника тоже округляет глаза. — Нормально все, я лекарство выпил, — показываю пустую кружку. Они вроде бы верят и успокаиваются. Но Кир все же настаивает, чтобы я смерил температуру. Приходится запихивать электронный градусник под мышку. — Так что ты говорила? — Ах да. Ты будешь продолжать общаться с этой тварью? — Вероника выразительно смотрит на меня. — Тварью? — Лафер, — Вероника выплевывает фамилию будто ругательство. Кир снова коротко трогает мое колено. Воспринимаю это как сигнал прикинуться ничего не понимающим бедолагой. — Почему бы мне с ней не общаться? Мы друзья, — жму плечами я. — Ты ему не рассказал? — это уже Киру. Ядовито. — Неужто стыдно стало? — Может быть, — тон Кира весьма равнодушный. И ему точно не стыдно, потому что в тот же самый момент его рука быстро проходится по внутренней стороне моего бедра и исчезает, прежде чем я снова успеваю его остановить. Может, у меня и правда сильный жар. Потому что мой мозг не успевает анализировать происходящее. — Так вот, твоя так называемая подруга полезла к моему парню, — бросает мне Вероника. — Так что я официально ее ненавижу. И передай ей это. Она бросает на стол вещь, которую я совершенно точно не ожидал увидеть. Мой чокер. Разумеется, не тот, что я носил вчера, а один из самых первых купленных мной. Я даже и не заметил его пропажи. — Что это? — спрашиваю, едва умудряясь не дрогнуть голосом. — Это она в нашей комнате забыла. Я за кроватью нашла, — хмуро говорит Вероника, глядя в сторону. Да уж, называется «угадала все буквы, но не смогла назвать слово». Я ведь не скрывал никогда, что у меня есть коллекция чокеров. Но Веронике куда проще было поверить в гетеросексуальную «правильную» измену. И всецело обвинять «любовницу», а не самого изменщика. Что ж, не мне ее разубеждать. Это головная боль Кира. Забираю чокер и прячу в карман спортивных штанов. — Давай сюда градусник, — говорит Кир, пользуясь любой заминкой, чтобы перевести тему. Его прохладные пальцы забираются за ворот моей футболки, совершенно неуместно задерживаясь везде, где только можно. — Ого, — он даже присвистывает, — тридцать восемь и четыре. Ну вот, теперь они оба начинают вокруг меня суетиться. Головная боль и озноб неприятно усиливаются. Я морщусь от звуков и протестую. — Да перестаньте! Может, жаропонижающее еще не подействовало. — Тшш, — осекает меня Кир. Он говорит Веронике, что взять из аптечки, и ведет меня в комнату. Послушно забираюсь под одеяло. — Сейчас, подожди, не засыпай. Киваю и закрываю глаза на секунду. Вовсе я и не собираюсь засыпать. Внезапно оказываюсь среди скопления красных пульсирующих веток. Они окружают меня словно чащоба, не дают разглядеть дорогу впереди. Протягиваю руку, чтобы отодвинуть ближайшую, и та лопается с неприятным звуком и брызгами во все стороны. Ошарашенно смотрю на кровавые пятна. Это не ветки. Это гигантские сосуды. Отшатываюсь. За спиной лопается еще парочка, пачкая мою одежду. Конечно, на мне белая футболка, ну что же еще. Зажмуриваюсь. Приоткрываю один глаз. Кровавый лес на месте. Кажется, что он стал еще гуще, стягиваясь вокруг меня, как корка на заживающей царапине. Потолок и пол, подозрительно напоминающие обтянутую кожей плоть, неприятно пульсирующую под моими босыми ногами, тоже стали ближе друг к другу. Инстинктивное желание прорываться и выжить во что бы то ни стало заглушает остальные чувства. Я бегу вперед, выставив одну руку, чтобы защитить глаза. Мерзкий звук заполняет уши. Словно что-то бесконечно рвется со влажным хлюпаньем. Омерзительно теплая и густая жидкость заливает меня всего, стекает по спине и ногам. Я слепну от красноты и не могу ничего почувствовать кроме запаха железа. Секунда, и я оскальзываюсь. Рухнуть в пустоту — облегчение по сравнению с напирающей теснотой, сжимающей мое тело в тисках. Падаю на что-то живое и движущееся. Веки намертво склеены кровью, несмотря на мои жалкие усилия спасти глаза. Тянусь, чтобы протереть их насквозь мокрой липкой рукой, но неожиданно ее перехватывают. — Не лезь, идиот, — этот голос я бы узнал везде. Отчаяние и страх быстро сменяются облегчением. — Никогда никого не слушаешь, — да и этот тоже. Мое второе запястье тоже в чужой руке, а я и счастлив довериться. Горячие губы на моей шее, язык проводит дорожку по крови, слышу полный наслаждения вздох. Что-то мокрое осторожно касается моих век, стирая быстро сохнущую корку. Открываю глаза. Кир отрывается от моей шеи и ухмыляется, показав белоснежные острейшие клыки. Свят, восхитительно красивый словно античный бог, кротко улыбается и проводит влажным полотенцем по моей щеке. Оно быстро становится из белого розовым и перетекает в насыщенный бордовый. — Что вы здесь делаете? — дурацкий вопрос, но уж что пришло мне в голову. — А где нам еще быть? — спрашивают они в унисон. Оглядываюсь и понимаю, что то большое и живое, на что я упал — гигантское черное сердце. Очень смешно. Ха-ха. — Даже не думайте! Нет! Я не выбираю между вами, слышите? — А кто сказал… — шепчет мне на ухо Свят. — …что нужно выбирать? — это уже Кир, демонстративно облизывающий окровавленные пальцы. — Я не… — что конкретно «я не» придумываться отказывается. Потому что эти двое демонстративно целуются чуть ли не у меня на коленях, а я не железный, черт возьми. Спустя секунду я уже с ними — в мешанине из крови, слюны и жадных стонов. Абсолютно зачарованный и порабощенный.

***

Просыпаюсь, тяжело дыша. Я весь в поту, футболка неприятно липнет к спине. Одеяло кажется невыносимо жарким, так что откидываю его в сторону. В комнате кромешная темнота, и спросонья я совершенно ничего не понимаю. Пока все мышцы не отзываются болью. Ах да, точно. Я болею. Обескураженно падаю обратно на неприятно влажное постельное белье. Телефон показывает два ночи. Больше двенадцати часов моего выходного дня улетели в трубу. Блеск. Уведомления о пришедших сообщениях заполняют экран. Я, щурясь от слепящей меня подсветки экрана, начинаю читать. Кир прислал гигантскую тревожную тираду о том, что он оставил мне на тумбочке лекарства, которые я должен выпить, когда очнусь от температурного бреда. Также он пригрозил самостоятельно позвонить на мою работу, если я соберусь туда отправиться вместо того, чтобы вызвать врача в понедельник. Вот еще глупости! За все пять лет я ни разу не брал больничный, сейчас уж точно не время начинать! Лафер ехидно спрашивала, не сдох ли я после вчерашней пьянки, и предлагала встретиться, чтобы обсудить ситуацию с Вероникой. Я быстро накатал ей извинительное сообщение, надеясь, что оно не выглядит как отмазка. Заморин ненавязчиво интересовался, не хочу ли я зависнуть с ним, Джонни и приставкой, потому что вышло что-то там новое и им срочно нужен третий игрок. Вот уж кто точно не обидится, если я отвечу «не сегодня». Последним я открыл сообщение от Свята. Точнее кучу сообщений, хаотично распределенных по всему вчерашнему дню. «приезжай?» «мне жаль, ладно?» «не игнорь» Жалобный стикер кота со сложенными лапками. «ну что ты за мудак» «я же знаю, что ты читаешь» Фыркающий в гневе демонический стикер. «ок, ты победил, я скажу матери, что ты мой парень» «и мы вместе съездим ко мне домой» «ну? сейчас-то что?» После этого следовал перерыв в несколько часов. «поверить не могу, что ты мне не сказал, что так серьезно болен» «38.4!» «выздоравливай скорее» «я скучаю»

«Откуда ты знаешь?»

Как ни странно, он отвечает сразу же. «кир» Это в каком, мать его, смысле? «Лафер дала его номер» «я не виноват» «ты не отвечал» Еще один стикер — уродливая обезьяна, разводящая руками. Ох, сказал бы я сейчас Лафер пару ласковых! Черт ведь знает, что придет в голову Киру. С него станется как-то воздействовать на Свята теперь, когда он может в любую секунду ему написать. Или, может, я уже окончательно поехал головой и переживаю без повода.

«Ты мог потереть сообщения про то, что расскажешь матери. Ты же понял, что я не в обиде»

«да все равно» «ты прав, надо признаться» «так что поправляйся, и сделаем это!»

«Я же сказал: я в порядке. И иди спать»

«как сильно нужно тебя трахнуть, чтобы выбить желание мне врать?»

«Ты даже еще не близко» «То есть» «Я хотел сказать, что это так не работает»

Следующий стикер многозначительно мне подмигивает и показывает язык. Я фыркаю и растираю усмешку по подушке. И тут же, чертыхаясь, вскакиваю, чтобы достать из шкафа чистое белье и переодеться. Голова тяжелая, так что я уверен, что скоро снова вырублюсь и просплю как минимум до конца выходных.