A man after midnight

Салим охуенен. Пиздат и охуенен. Именно это приходит Джейсону в голову, когда он впервые видит иракца без униформы, в гражданской одежде и с чуть хмельным лицом после третьей банки пива. Ну, а че? Они ж больше не на войне. Значит, можно. И пялиться тоже, выходит, можно. Без зазрения совести сверлить взглядом раскрасневшуюся кожу, пару родинок на шее и морщинки в уголках глаз. В баре полным-полно народу, никто и не заметит, все заняты своим делом. «Это даже хорошо», — думается Колчеку, и он заказывает еще пива. Салим смеётся. Немного с хрюком, потому что пьяный, но звонко и заразительно. Тёплые карие глаза блестят. На смуглых щеках розовеет лёгкий румянец. Голос низкий, с хрипотцой. Красиво пизде-е-ец. Или это Джейсона самого после бухла так раскатывает. Он опускает лениво голову, трет руками лицо — да, точно. Горят щеки. В голове — по-странному жарко и на удивление не тяжело. Ловит он себя на ускользающей мысли о том, что откровенно пялится и разумно, взвесив за и против, решает, что лучше от греха подальше свалить. Опрокидывает в себя остатки пива и встаёт, пошатываясь. — О, этому столику больше не наливать, — глупо шутит Кинг, салютуя Колчеку банкой темного нефильтрованного. Принцессы ведь только такое пьют. Слава Америке, Рейчел, добравшаяся до заветного пива гораздо позже, чем Эрик, ещё хоть что-то соображает и оттаскивает бывшего за стол, когда тот пытается залезть на барную стойку. Кажется, с этой вечеринки точно пора линять. Джейсон фыркает что-то неразборчивое, хлопает Ника по плечу, тащит со спинки дивана куртку и едва находит выход из бара. Миссия почти выполнена. Почти. Осталось добраться до съемной квартиры, рухнуть на диван и вздремнуть часиков так пятнадцать, а то и больше. Не забыть — черт подери, не забыть! — выключить гребанный сотовый, чтобы никто не беспокоил. Беспокойств всяких ему теперь хватает с головой, теперь нормальный сон — это мечта. Снится всякая дрянь: начиная от кровососущих переростков из пещер и заканчивая… Блядь, заканчивая Салимом. О-о-о, пиздец. Он заебал уже, ни наяву, блять, не притронуться к нему, ни в гребанном сне. Руки, плечи, губы, крепкий торс и голос — ох, сука. Джейсону кажется, будто бы он Салима через свои сны чётче, ярче знает и видит, чем в реальности. Уже и самому стыдно иногда становится, мозг то и дело заботливо подкидывает горячечные образы. Только Колчек толкает ногой увесистую деревянную дверь, и ему в лицо херачит порыв студеного лондонского ветра, как он слышит отдаленно: — Джейсон! Бля. — Че? — оборачивается, напуская хмурую мину на лицо, щурится от яркого света неоновых вывесок в темном переулке. Салим выходит, на ходу натягивая куртку и поднимая воротник. — Нам в одну сторону. Нет, Салим. Тебе по нормальной дороге, а Джейсону куда-то в сторону пиздеца, судя по всему. Колчек достает из кармана пачку сигарет, подкуривает одну, выдыхает в осенний прохладный воздух табачный дым. Говорит: — Пошли. На свежем воздухе Джейсона развозит куда крепче, чем в тепле. Даже как-то ноги начинают заплетаться, и пару раз он чуть не падает на тротуар. — Ты, кажется, перебрал, — по-доброму смеется Салим, крепко придерживая Джейсона за плечо, чтобы тот не спикировал на асфальт. От этих слов — по-честному — становится только хуже. Ну, вот и нахера он это делает? Помогает, поддерживает, руку подает… А Джейсону… А он. Ну… Ну, пиздец. Он слишком пьян, чтобы прогнать свою мысль полностью в собственной голове. Колчек так и озвучивает Салиму, с чувством, со вкусом: пиздец. Замечательное слово, вмещающее в себя сотни ярких эпитетов. Вместо тысячи других слов. А после этого Колчека чуть не выворачивает прямо на фонарь. Пробегающие мимо люди оглядываются, смотрят осуждающе, цокают каблуками по камню. Салиму наплевать — Салим хватает Джейсона под локоть, обеспокоенно вглядывается в его лицо. Заботится. — Плохо? — спрашивает иракец, и его ладонь неожиданно оказывается ниже, у Джейсона на груди — жжёт горячечным тёплом, — давай, отведем тебя домой. И дергает наверх, помогая, перекидывая его руку себе на плечо и уверенно кладя ладонь на бок. Если бы рожа Джейсона не была такой красной от выпитого, он бы покраснел. Наверное. Ему так кажется. Салим не сваливает его на стеночку в прихожей и не уматывает в закат. Он, сука, помогает разуться, снять одежду и умыть рожу. А потом тянет в спальню — блять, сколько раз Колчеку это уже снилось? Это уже смахивает на ебанное дежавю. Колчек, по ощущениям, ловит не вертолёты, а ебучие дирижабли. Один за другим. Салим помогает опуститься на кровать, придерживает, чтобы слишком изворотливый Джейсон не слетел на пол, отбив себе всякие мягкие и не очень места. Смеётся над неуклюжими потугами залезть под одеяло, смеётся так бархатно и чуть хрипло, что у Джейсона каким-то нездоровым жаром прокатывается по телу волна. Становится горячо, совсем жарко, что невозможно терпеть. Хорошо, стояка под тяжелым одеялом не видно. Спасибо хотя бы за это, иначе бы он умер потом от стыда. Салим ставит стакан с водой на прикроватную тумбочку, загоняет под кровать пластиковый таз и кладёт рядом с Джейсоном обезбол. — Теперь ты обязан на мне жениться после такого, — говорит Джейсон заплетающимся языком, пока иракец кладёт на его лоб смоченное в холодной воде полотенце. — У меня не очень красивая фамилия, тебе не пойдёт, — отшучивается Салим. — Да ну? — ухмыляется Джейсон, приоткрывая один глаз, — херакни мне ее в паспорт, вместе полюбуемся. Конечно, Салим думает, что он не серьезно. И, конечно, он знает, что тот пьян. И, сука, они, конечно, переводят все в шутку. Салим собирается уходить, уже, кажется, желает доброй ночи. Джейсон сглатывает нервно, смотрит на блестящие в полумраке карие глаза и произносит скомканно, едва можно понять: — Останешься на ночь? — А нужно? — Я хотел бы. Он очень хотел бы. Хотя бы так. Конечно, Салим остаётся. Конечно, бля, до утра. Даже больше того. Варит самый настоящий вкусный кофе и варганит преохуительнейший завтрак из того минимального набора продуктов, который находит у Джейсона в холодильнике и в шкафу. Так что Колчеку остаётся с утра только встать, выйти на кухню в трусах и охереть. — Откуда у тебя восточные специи? — Взял на рынке, — говорит он, потирая шею. Не признаваться же, что он просто хотел, чтобы на кухне и дома пахло чем-то таким. Салим кивает, хмыкает одобрительно, подаёт ему тарелку с едой. — Такую красоту даже жрать жалко, — с улыбкой комментирует американец. Но на завтрак все-таки нападает, хоть башка болит нещадно и желудок просит много в себя не вкидывать. Благодарит горячо, улыбается, хоть и чувствует, что выглядит, как полный придурок. Но думает, что всё под контролем. Не тут-то было. Размечтался. Пиздец подобрался исподтишка и ебахнул прямо по затылку. Салим потянулся к нему рукой — к щеке. Ебанное тело на ебанных рефлексах отреагировало кульбитом сердца в груди и ступором. — У тебя тут крошка, — говорит Салим, почему-то так и не отнимая руки от его лица. Держит тёплую шероховатую ладонь на его лице, чуть двигает большим пальцем, поглаживая. Да это, бля, лучше любого сна! В сто раз ярче, жарче и… Бля! Джейсон морпех, а морпехи — всем известно — ничего не боятся. Они стратегически спокойно делают отступление в ванную под предлогом умыться, включают воду в раковине и ждут полчаса, пока ебанная физиология не успокоится. Потому что ебучий утренний стояк тоже настигает неожиданно.

***

Джейсон говорит себе: «Я не ссыкло», и всю следующую неделю не берет трубку и не отвечает на звонки. Не Салима, конечно, а остальных. Просто… надо подумать. Побыть одному. Взвесить все в своей голове, а не рваться грудью на амбразуру. Джейсон смотрит в зеркало, наскоро сбривая отросшую щетину, и думает: да кому он, сука, пиздит? Самому себе? Нет, бля, хватило — полжизни шкерился от правды, как в тумане жил. — Хоть сейчас посмотри себе в глаза. Отражение только досадливо ухмыляется в ответ. Салим звонит сам тоже — раз в две недели стабильно — узнать, как дела, рассказать о своих, уже несколько раз безуспешно пытаясь куда-то вытащить Джейсона. Чесслово, у Колчека скоро отговорки закончатся, и придётся признаться: «В глаза тебе смотреть не могу, и дышать, сука, ровно — тоже». Весьма недвусмысленно, не так ли? Пожалуй, да. Или, может быть, Салим уже начал что-то подозревать — хуй проссышь, Джейсон знает, он хитрый иракский черт. Где надо — молчит, и уж слишком хорошо его, Колчека, знает. Куда ж деваться? Джейсон курит третью подряд сигарету и открывает окно, впуская свежий воздух. Дни начинают тянуться один за другим — одинаковые, все похожие на предыдущий, и одновременно с этим, Колчеку кажется, что что-то необратимо поменялось. И от неизвестности становится немножко тревожно. Ник вылавливает как-то его после работы — он, сука, тоже хитрый — и тут уже не отвертеться. Приходится рассказать. Это ж Ник — не спиздит никому. Хлопнет по плечу широченной ладонью, утащит покурить, выпить, перетереть за их мирную теперь гражданскую жизнь, дать совет, если совсем пиздец прижал. Словом, друг, каких ещё поискать. Хороший, самый настоящий. Сержант его слушает, слушает, курит задумчиво, кивает изредка, как психолог, бля, на сеансе, только блокнота с ручкой ему не хватает. Хмыкает, выдыхает дым, осматривает друга не то что бы критично, а как будто бы с подъёбкой какой-то неясной. — Ссыкуешь, — ставит диагноз Ник, хитро прищуриваясь и снова затягиваясь сигаретой, — вот и вся твоя проблема. Боишься, что он скажет «нет». — Не, — хмыкает Джейсон, чуть потупляя взгляд, — я тебе не девственник в пубертате, так что нет, не ссыкую, просто думаю — нахуй надо? Нахуй надо — зачем нужны лишние проблемы и переживания, когда можно обойтись без них? Зачем нужно возвращаться туда, где тебя будет кто-то ждать с банкой пива и распростертыми объятиями? Нахуй надо, действительно. Справедливо, современно. — Пиздишь как дышишь, — качает головой сержант, — ты без него на стенку лезешь, жмёшься, как десятиклассница, выделываешься, врешь, но я-то тебя знаю. Подкати к нему. Позови выпить. Джейсон вздрагивает, чуть не роняет сигарету, возмущается: — Окстись, сержант, и так каждый месяц собираемся. — Не-е-е. Нормально позови, — говорит Ник, — Вдвоём. Перетереть за жизнь там, ну, узнать поближе. Амур-тужур там, все дела. — Че? — фыркает Колчек, — Может, мне кабриолет арендовать и с цветами под его балкон подрулить под песни Стинга? Ты, бля, башкой подумай, Никки. — Ну почему сразу так, — ведёт плечом Кей, переступая с ноги на ногу. И обыденно так, будничным тоном добавляет, — Просто намекни, что у тебя слегка привстает на восточных разведённых мужиков с прицепом. — Блять, Ник! Я серьезно, — рявкает Колчек так громко, что люди, стоящие неподалёку, оборачиваются на него, — Хорош угорать! А сержанта, как ни крути, всё равно сворачивает в приступе смеха. И хер знает, то ли обижаться на него, то ли спасибо сказать за поданные идеи, которые сразу можно смело отбросить в копилку «Реализуем только под большим градусом и то на крайний случай». — Ты, Джейсон, много хуйни надумываешь, — говорит сержант наконец, разводя руками, — все, что ты должен сделать — это рассказать. Если Салиму что-то не понравится, он подведёт черту. Он не из тех, кто отмалчивается, когда случается какая-нибудь неприятная херня, сам же знаешь. Все пройдёт гладко, чувак, не ссы. Никки треплет его по плечу и вновь хлопает себя по карманам. Вообще, если задуматься, все не так уж и сложно. Не то что бы Джейсон в своей жизни ни разу не получал от объекта внимания от ворот поворот, просто… С Салимом этого не хотелось. И дружбу портить тоже. Хотелось, как у них обычно это происходило, — горячечные споры до хрипоты, опрокинуть по пиву, побазарить за жизнь, да даже ебанный быт вместе делить. Чтобы было, к кому возвращаться под ночь с работы и орать «я дома». И, если так подумать, Ник ведь прав. Надо просто сказать… Нет. Нихуя не просто. Или он сам всё лишь усложняет. Колчек, выдержав паузу и тряхнув головой, подытоживает всё одним лаконичным словом — «пиздец». Под ребрами снова начинает болезненно ныть. А во рту уже горчит от сигарет. — Только ты там это, не знаю, приоденься как-нибудь, герой-любовник. Выглядишь, как обсос, — Ник тянет руку к козырьку кепки, намереваясь стащить. Конечно, Джейсон не дает. Придерживает рукой, отшатывается. Хули там. Кепка — вторая кожа. — А, по-моему, охуенно, — парирует Колчек, вздергивая подбородок, — че б ты в моде понимал. Это гранж, детка. — Ага. И в пир, и в мир, и в добрые люди — всегда один парадный наряд, бля, — Ник ржёт до слез и чуть ли не сгибается пополам, — и спишь, и дрочишь, и ебешься в кепке своей. — Я не трахаюсь в кепке, — зло цедит Колчек, сдавливая фильтр сигареты губами. — Ага. Сделай себе футболку с этой надписью, — советует Ник, щёлкая зажигалкой, — Салим точно оценит. Джейсон внутренне кричит. Но вслух спокойно, чуть с досадой, произносит: — Уебать бы тебе разок, дружище. Пока Ника нешуточно сгибает в истерическом смехе — так, что ему по спине приходится похлопать, чтоб откашлялся. — Историк моды, блять, — чешет затылок Джейсон. Но кепку на встречу с Салимом все-таки не снимает. Это стиль.