A man after midnight

Ник называет его «кепочным донжуаном», хлопает по-братски по плечу, говорит как-то даже успокаивающе. А че Колчеку ссаться-то? Это ж Салим. Салим, которого он из когтей вампиров вытаскивал в аккадском храме. И который спасал его. Вот и сержант также ему говорит. Курит, снова прищуриваясь, чертила панамочный, протягивает Джейсону кулак и произносит: — Semper Fi. Давай, брат, много не накатывай, а то опять тебя размажет. Много они действительно не выпивают — Джейсон, скорее, больше для храбрости. Потому что не знает, что сказать. С каких слов начать, чтобы завязать разговор. С глазу на глаз — тяжело, проще, когда они всей толпой говорят, перекрикивают, спорят, обсуждают. Вот тогда диалог идет, вот тогда слова сами льются. А сейчас… Сейчас Джейсон неловко молчит, переминаясь с ноги на ногу на пороге чужой квартиры и смотрит в карие глаза, теплые настолько, что под ребрами начинает ныть. — Проходи, — говорит Салим, пропуская его внутрь, — располагайся. Колчека после холодной улицы обнимает теплота и пряные запахи чужого дома — так по-необычному уютно. А еще пахнет специями — теми же, что у него самого стоят на полке, только в несколько раз крепче, сильнее. Джейсон вдыхает эти удивительные запахи полной грудью — напитывается ими, улыбается довольно, как кот, но прячет улыбку, едва лицо Салима вновь показывается из кухни. — Расскажешь мне, что у тебя случилось? — спрашивает иракец как бы невзначай, доставая какие-то закуски и несколько банок холодного пива. Джейсон, не сообразив, бросает вдогонку вопросом: — А что случилось? О, Колчек чувствует, что они оба прекрасно знают, о чем идет речь. Но ни один из них не выложит все карты на стол. Нет-нет-нет. Так не принято. — Я знаю тебя достаточно, чтобы понять, что тебя что-то беспокоит, — говорит иракец, пронося тарелки мимо — о господи, спасибо, что он уходит в другую комнату и Джейсону не приходится смотреть ему в глаза. Иначе он бы сгорел от стыда прямо в крохотной узкой прихожей. — У меня ничего не случилось, — отвечает Колчек, стаскивая обувь, — рассказывал же по телефону… На работе устал. — Ник беспокоится, — бросает со стороны гостиной Салим, — мы тебя месяц не видели, Джейсон. Что-то происходит. Не хочешь говорить мне — скажи хоть ему. — Ник тебе звонил? — удивляется Джейсон, спохватываясь. Даже шнурки не развязывает, просто так стаскивает сапоги и кидает их в обувницу. Салим признается — да, звонил черт панамочный пару раз, отчитывался, что Джейсон Колчек жив-здоров, на звонки не отвечает, но смс-ки читает, а еще взял доп-нагрузку на работе и задерживает квартплату хозяйке уже за два месяца. — Когда что-то идет не так, ты не лежишь без дела, ты, напротив, бросаешься с головой в работу, — говорит Салим, — прости, что я так… Как это сказать… В душу без мыла. С тобой что-то странное происходит. Джейсон замирает, подбирая слова. Проходит в гостиную, садится на диван, притихает. Салим подает ему бутылку пива, говорит, расслабься, Колчек, не на допросе. А Джейсон всё никак не может прийти в себя: держится отстраненно, шутит напряженно, неловко. Салим включает музыку. Ставит CD-диск с яркой обложкой, говорит, что-то в местном магазинчике взял для Зейна, но тому не сильно понравилось — пришлось оставить себе. Ещё не включал ни разу — вот, впервой, так сказать. На особый случай. — Девушка-продавец из музыкального очень рекомендовала, — ржет Салим, глядя, как Джейсон с недоумением выгибает бровь, — даже предложила послушать несколько дисков у нее дома. Ревность вдруг колет Колчека под самое сердце, — ярко, неожиданно, больно. — И что ты ответил? — Отказался, конечно, — отвечает моментально Салим, — я уже не в том возрасте, чтобы соглашаться на авантюры двадцатилетних студенток, Джейсон. Будто сам дьявол подбивает его спросить, и Джейсон неловко бросает вопрос о лондонских девушках: как они Салиму, не приглянулась ли какая-нибудь милая суровая леди с тонкими губами и осиной талией. Салим вслушивается в его слова, чуть не подавившись напитком, а затем поднимает голову и с улыбкой отвечает, что нет, никакая лондонская мисс ему точно не симпатизировала. Горячечная вспышка ревности, обуявшая было Джейсона, пропадает так же неожиданно, как и возникла. — А тебе? — Что? — А ты… Ну, ты встретил кого-нибудь? Джейсон хлопает ресницами пару раз, фыркает, морща нос, отвечает: — Меня с моей южной техасской мордой и акцентом все дамочки загоняют обратно на ранчо. А я как-то не очень мастак обхаживать мадам по-джентльменски. Салим горячо возражает, возмущается, говорит, Джейсон красивый мужчина — стройный, высокий, поджарый. Ещё и холостой военный — за такими толпами должны ходить. Да и вообще, профиль у него красивый: особенно ему идут веснушки на аккуратном носу. «После иракского солнца остались, наверное». Колчек не помнит, чтобы эти пятнышки у него вообще были: если и была какая-то конопушка, и та на жопе. А чтоб на лице… Нет, на лице их не было. Салим его что, рассматривал?!.. — И насчет акцента здесь вообще не беспокойся, — подает голос Осман прежде, чем Джейсон успевает ухватиться за прошлую высказанную им мысль, — Если кто и кичится — то явно мало что понимает в людях. — Много ты сам понимаешь, — фыркает Колчек, снова отпивая из банки и решив не цепляться к словам. Хитрый прищур Салима не остаётся незамеченным. — Понимаю,  — пожимает плечами иракец, — иначе бы мы с тобой не встретились и не сидели бы здесь. И как ни в чем не бывало продолжает пить пиво. А Джейсон не чуть не закашливается, поперхнувшись. — Клянусь, блять, кепкой, это прозвучало, как флирт. — Один-один, — гордо лыбится Салим, поворачиваясь к Джейсону, — не всё же тебе одному отпускать свои сальные шуточки. — Вот как? — качнув головой, ухмыляется Джейсон. — Угу, — отзывается Салим, допивая остатки из своей бутылки. — Что ж, тогда ты явно превысил лимит за сегодня, — пьяно ржет Джейсон, — столько комплиментов моей роже ещё никто не говорил. — Не называй свое лицо рожей, пожалуйста, оно не настолько гадкое для этого слова. — Да ты, бля, все рекорды бьешь! Салим ухмыляется по-доброму, сжимает крепкое плечо американца, говорит, принесет ещё выпить, ходит на кухню. Магнитофон переключает новую песню — Джейсону по ушам режет приторно-сладким мальчишеским голосом исполнителя, и он догадывается, что диск с этой музыкой Салим точно ни разу в жизни не ставил. Более того — он бы такое даже слушать не стал. Строки режут слух — Джейсон вслушивается в слова, пропускает их через себя, и становится нестерпимо жарко. «I'm too phased, it's too late But coming down is all I ever do, babe, yeah And I'm so down if you're ready…» Колчек съезжает вниз по спинке дивана, трет пылающее лицо руками, а жар никуда не девается. Чёрт побери. Чёрт. Чёрт!!! Ник предупреждал: тебя размажет — не перебарщивай. А он опять хуйню сотворил, значит, надо уходить, пока не наломал ещё дров. Джейсон поднимается с дивана, чуть пошатнувшись, тянет воротник кофты, оттягивая его, будто тот как-то поддушивает. Жарко. Но чёрт побери, эта музыка. Бля, ну, почему именно сейчас?! Джейсон против воли вслушивается в слова и ощущает, как кровь снова приливает к щекам… И ко всему тому, что ниже — тоже. »…You’re buried in the pillow Yeah, you’re so loud, But I’m about to show you, baby, slow down…» Сука. Как назло. Как в ебанном сне — за закрытыми веками воображение подбрасывает такие картинки, что оставаться спокойным и держать привычную кислую мину на лице просто невозможно. Джейсон шагает на выход стремительно, почти сбивая вошедшего в комнату Салима с ног. Иракец кидает бутылки в подушки, на диван, и те звонко бьются друг о друга, чудом не разбившись. — Нет, Джейсон, — широкая ладонь преграждает морпеху путь, и Колчек встает на месте как вкопанный, — скажи мне. Вижу, что тебя что-то мучает. Скажи. Не нужно держать это в себе. У Джейсона захватывает дыхание. Голос у Салима, вкрадчивый, обеспокоенный, заботливый и теплый, а еще бархатно-нежный. Такой, что где-то глубоко в душе отзывается одновременно сладкой болью и теплотой. Джейсон молчит. Сцепляет зубы до ноющей боли, но молчит. Тяжесть внезапно начинает сдавливать грудь и глотку. В голове остаются только мысли о том, что возможный исход будет не таким, какой описывают миллионы ебучих мыльных опер. Ведь если он скажет ему, признает сейчас свою и без того очевидную слабость, то настанет конец всему: и дружбе, и посиделкам за банкой пива, и громким разговорам по телефону после нервотрепки на работе. Джейсон себя знает. Знает и не хочет терять единственного человека, с которым чувствует себя самим собой — без мишуры и званий. Итог собственной честности кажется ему совсем не благополучным. Все пойдет по уже знакомому сценарию: сначала ему будет казаться, что ничего не поменялось; каждый день будет проходить так же одинаково, как и предыдущий. Та же рутина, те же лица, те же события. Апатия настигнет неожиданно, в самый неподходящий момент. И тогда Джейсону покажется, что это просто усталость, недосып, завал на работе. И вот тогда, когда он погрузится в черную меланхолию с головой, нырнет в забытое чувство собственной ущербности и тревоги, тогда его и прихлопнет ебучее осознание того, что все закончилось, так и не начавшись. И вот с этой точки начнется конец. Дальше — только яма. Он не потеряет его, блять. Если понадобится — заткнет нахуй подальше свои ебучие чувства и как-нибудь справится. Не впервой, лейтенант Колчек, не сачковать. — Я в порядке, — выдыхает Джейсон, смотря иракцу в глаза и улыбаясь. Салим лишь хмурит брови, качнув головой, и Джейсон вновь спешит заверить его. Для пущей важности бодает кулаком в плечо, говорит: «Со мной все хорошо. Да правда, Салим, без пизды: не парься». С пиздой, да еще с какой. Врет и даже не краснеет — куда уж больше. Джейсон сбрасывает чужую руку, шагает вперед, по направлению к прихожей, выдавливает из себя что-то вроде «мне пора». Думает, дебил, блять, на что он вообще только надеялся? Куда попер со своей гребанной влюбленностью? Зачем вообще Ника послушал?! Только испортил всё. Джейсон накидывает куртку и сразу поднимает ворот: лондонские ветра до пизды холодные и продувают очень сильно. Когда мужчина собирается наклониться за несчастными ботинками, Салим впечатывает его в стену, и сперва Джейсон даже не удивлен удару — ну да, справедливо, догадался наверняка, что он не за простыми посиделками пришел. Но досада и боль все равно херачат волнами в грудь, мешают мыслить ясно. Даже из захвата вырываться не хочется. Пусть ударит. Пусть так. Хуй с ним. Он заслужил. — Джейсон, посмотри на меня. Он не поднимает голову — просто не может. Кажется, встретится взглядом с теплыми карими глазами Салима, и просто-напросто сдохнет. Или поцелует его. Или всё сразу. Джейсон вообще впадает в ступор. Забывает, что Салим — не мягкотелый слюнтяй, а сильный мужик, который раскидывал вампиров в аккадских развалинах направо и налево. Ожидает чего угодно, но не этого. Не того, что чужая рука с мозолистыми крепкими пальцами потянется к его лицу, огладит невесомо скулу, обхватит за подборок, поднимет вверх: волей-неволей, а взгляд поднимешь. О чем Салим думает — не прочесть, остается только строить догадки. А на фоне едва слышно до Джейсона доносятся звуки этой чертовой песни. Салим впечатывается в его губы отнюдь не нежно, обнимает ладонями лицо и сдвинуться не даёт, черт иракский. Целует напористо, жарко, сплетаясь языками, прихватывая слегка зубами чужие губы. А Джейсона ведёт, как дорвавшегося, размазывает по стенке чужим желанным теплом и тяжестью, сворачивается тугим жарким комом внизу. В груди — больно, в голове — хорошо. И он поддаётся: приоткрывает губы, ведёт ладонью по чужой шее, прижимая ближе к себе; ощущает, как руки Салима, наконец, отпускают его лицо, скользят ниже, обхватывают бёдра по-хозяйски, крепко, дергают на себя, прижимая. Лучше, чем в ебанных мечтах. Салим отрывается от него нехотя, мажет лёгким поцелуем ещё раз по губам, глядит совершенно пьяно в соловые карие глаза — дико, жарко. — Вот оно что, — говорит, улыбаясь. У Джейсона по позвоночнику бегут мурашки. Голос Салима звучит низко, чуть хрипловато — красиво, пиздец — и одновременно с этим обличительно. Так, что едва к Колчеку возвращается уплывший куда-то разум, его бросает в ужас с головой. Сука. Пиздец. Как они теперь?.. Он смотрит в темные глаза Салима и не понимает, что ему сказать. Как объясниться? Какие слова теперь подбирать, если он, черт возьми, снова все испортил?! Джейсон тяжело сглатывает, убирая дрожащую руку с плеча Османа, выворачивается, отскочив к двери, говорит: — Салим, я могу всё объяснить… В голове это звучит строго, уверенно, армейским командным тоном, а на деле — унизительно и жалко. Колчека бросает в краску от стыда, накатившего волной. Остается только с позором сбежать. Свалить поскорее, попросив забыть о том, что только что произошло, остаться друзьями- Пожалуйста. Пусть он не вычеркивает его из своей жизни. Салим молча тянет его на себя, касается губ осторожно, тянет куртку вниз с чужих плеч. Скидывает на пол, смотрит зачем-то в глаза долго, не отрываясь. Джейсона накрывает, и как-то даже нет сил — и мыслей даже — воспротивиться. И торопиться тоже не хочется, хочется просто застыть в моменте, запомнить прикосновения мягких губ к своим, вплавить в себя намертво, сохранить. И вот пока Джейсона вмазывает не по-детски, Салим ухитряется с него кепку стянуть. И кивком указывает в сторону спальни. А ебанный магнитофон — один из спонсоров сегодняшнего стояка — так и не затыкается. Push a little further on the edge Crawl a little further on the bed, babe Салим целует его крепко, куда попадает — в губы, в щеку, в веснушчатый нос, толкает к кровати, попутно стягивая одежду. Жарко. Хорошо. Так и должно было быть. Правда же? — Блять-блять-блять-блять-блять, — шипит Джейсон, когда чужая ладонь накрывает пах, поглаживая. »…I'm burning up, yeah, all I see is red She said, «Fuck me like I'm famous» I said, Okay…» Гребанная музыка не успевает кончиться, даже пока Джейсон рвано дергает молнию джинсов Салима вниз, сгребая в ладонь его член. Не успевает закончиться даже тогда, когда он проводит по нему языком, несмело вбирая в рот. И это — пиздецки горячо. Телка с музыкального магазина такого даже во влажных снах не видела. Джейсон честно старается в меру своих сил — слишком долго ждал, чтобы переборщить. Отмеряет глубину, на которой не хочется закашляться, обнимает бархатный ствол губами, ласкает языком каждую выпуклую венку, двигает головой размеренно, не торопясь — хочет, безумно хочет, чтобы Салиму было с ним хорошо. Привыкнув, позволяет иракцу запустить пятерню в свои отросшие пряди, сжать и задать свой темп. Расслабляет горло, покорно принимает, дышит носом, сжимая рукой собственный стояк в штанах. Колени уже начинают гудеть от напряжения, когда Салим внезапно отталкивает его от себя, целует-вылизывает чужой рот, прикусывая губы. Цедит сквозь зубы: — Убери руки. Не трогай себя. Джейсон без возражений подчиняется. Заводит руки за спину, оседает на пятки, открывает рот, чувствуя, как тяжестью опускается на язык чужой член. Старается расслабить горло, пропустить его глубже в себя, но давится. Слюны слишком много — и она противно стекает по подбородку вниз, пачкая футболку. Салим стонет низко, хрипло, и Джейсон понимает — он близко. И не отстраняется, когда сперма бьет горькой струей в горло — сглатывает все до последней капли. Жмурится, смаргивает слезы в глазах, дышит. Салим тянет его на кровать — затекшие ноги начинает пощипывать от неудобной позы, и он ложится. Иракец нависает над ним, целует каждый, блять, сантиметр кожи, обводит языком татуировки, и Джейсон, кажется, готов кончить только от одного вида. Накрывает собой — безопасно, тепло, до одури хорошо, как и хотелось. Проходится легкими влажными поцелуями по животу — у Джейсона крышу сносит — выдергивает ремень из шлевок, тянет собачку замка вниз медленно, зараза, будто смакует. Высвобождает, наконец, твердый член Джейсона, сжимает его ладонью, проводит медленно, распределяя по стволу смазку. Колчек срывается на полустон-полувсхлип, ложится удобнее, ноги широко расставляет — чтоб удобнее было. Салим отдрачивает ему, ускоряя движения руки, смотрит прямо на него, сука, на его реакцию, проводит другой рукой нежно по животу, задевает твердые соски. Целует в уголок губ, ухмыляясь, спрашивает: — И этого ты боялся? Что я тебя не пойму? — Ты действительно сейчас об этом хочешь попиздеть? — сбивчиво шепчет Джейсон, — член в руке не мешает? — Пока он у меня не во рту, не мешает, — спокойно отзывается иракец, целуя Колчека в ключицу. И ни на секунду не сбавляя темп. — Сука… — высоко шипит Джейсон, утыкаясь лбом Салиму в плечо, — я щас кончу, Салим. — Конечно, кончишь, дорогой. И не один раз. Постараешься для меня? Джейсона не хватает на «постараться». Его хватает на «свистяще выдохнуть», сжать чужое плечо, впившись в него пальцами, и кончить, заляпывая спермой чужую ладонь. — Трусишка, — смеется Салим ему в плечо. Джейсон дергает головой, возмущается, тычет его пальцами под ребра. Нихера он не трус. Морпехи ничего не боятся — они только иногда делают стратегическое отступление. А иногда херачат в контратаку.

***

— У тебя ничего не болит? — спрашивает Ник, боднув Колчека плечом. Они снова собрались всей компанией в баре. Прошло уже больше месяца, приближалось Рождество, но из праздничного тут разве что бармен в красном колпаке. И Рейчел как всегда в обнимку с банкой пива — куда ж без этого. Джейсон молча окидывает взглядом бар, фигуры ребят (Салим опять рассказывает о каком-то очередном пиздеце с работы), опрокидывает в себя спиртное и зажмуривается, выдыхая: — А че не так-то, сержант? А сержант Кей тащит стакан с виски к себе, стучит задумчиво пальцами по стеклу, поднимает голову и выдает, улыбаясь: — Сидишь неровно. Кстати, всё-таки в кепке или без неё? — Блять, Никки!