Позволь остаться с тобой

Электрички — одни из тех немногих, исключенных вещей, тех, которые формируют своим существованием характер многих поколений. О событиях в них писали книги, говорили люди и даже первые лица государства рассказывали о них анекдоты. Теперь в ярко-зелёной, немного пахнущей колбасой ехали трое людей. Они, может быть, и хотели поговорить между собой, но любая попытка начать беседу прерывалась странными людьми, ходящими по вагонам и начинавшими продавать свои товары. Пальцы Венти начали краснеть от холодного воздуха, пронизывавшего вагон. В обычной ситуации он бы пытался укутаться в одежду, чтобы не мёрзнуть, но сейчас прохлада будто бы отрезвляла его. Сердце в груди, казалось, пыталось сломать рёбра — так быстро и сильно оно билось. Венти только что сбросил трубку после разговора с девушкой из больницы. Он понимал, что сейчас должен рассказать о том, что Сяо очнулся, но из-за резко нахлынувшего чувства счастья не получалось вымолвить и слова — разумеется, стоило только аварии произойти, как в голове Венти в ту же секунду поселились тысячи тревожных мыслей о самых худших исходах, а сейчас все они ушли на второй план. Именно из-за своего счастья Венти отвлёкся от того, что происходило в этот момент, поэтому-то и не заметил, как Чжун Ли своими длинными, узловатыми пальцами впился в ладонь Тартальи. Рыжеволосый стал, вероятно, единственным, кто мог быть свидетелем моментов, когда Чжун Ли, сквозь напускную холодность, показывает свои настоящие эмоции. Венти, наверняка, ещё долго оставался бы в раздумьях, если бы к нему не обратился Тарталья: — Венти! Ты чего? Ты про Сяо хочешь что-то сказать? — с лёгким недоверием смотрел на него нынешний молодой человек Чжуна Ли. -… А? Я? Да. — будто бы только очнувшись от длинного и даже изматывающего сна, начал отвечать Венти — Сяо. Он очнулся — слёзы счастья начали наворачиваться на его глазах. Чжун Ли в этот момент поднёс свою свободную руку к лицу, не желая публично показывать свои чувства. Спустя пару секунд он полностью взял под контроль выражение лица и смотрел на Венти с довольной улыбкой. В этот момент в голове Тартальи пролетела мысль, что его возлюбленный похож на кота, объевшегося сметаны. Оставшиеся минуты в электричке пролетели быстро. Совсем скоро трое людей вышли на остановке и, вызвав такси, — конечно же по предложению Тартальи и за его счёт — они достаточно комфортно доехали. Подобные поездки становились настоящими праздниками в жизни Венти — пускай с Сяо они и были счастливы, но их жизнь можно скорее назвать «раем в шалаше». Перед молодыми людьми красовалось большое здание Мытищинской больницы. Венти уверенными шагами направился к реанимации. Он чувствовал, что там его ждут и надеются на скорый приход. Белёсые коридоры окружали молодых людей, идущих по ним. Около реанимационной палаты уже стоял врач, ожидавший их. Конечно же им было сказано, что только ограниченное количество людей могут войти в палату. Сейчас там никого не было, поэтому можно было пустить двоих. Тарталья сам предложил, что он останется в коридоре. Чжун Ли и Венти, надев забавные шапочки и белые халаты, вошли в палату. Первым, что они увидели, стал Сяо, всё ещё с множеством трубочек по всему телу, но теперь уже с открытыми глазами. Венти, несмотря на всё своё огромное желания обнимать Сяо до потери пульса, сдержанно подошёл к нему, начиная разговор с простого вопроса: — Привет, как ты? — нежность так и сквозила в его взгляде. Сяо посмотрел на него с узнаванием и какой-то грустной улыбкой. — Всё… в порядке. Дай мне немного… времени… и всё будет… в порядке — Сяо говорил со многими остановками, будто бы не имея достаточно сил, чтобы отвечать даже на простые вопросы. Чжун Ли смотрел на сына и его возлюбленного с нечитаемым выражением лица. На самом деле, он был рад за них и их семейное счастье, но понимал, что стоит хоть одному мускулу на его лице дрогнуть, как слёзы польются из его глаз. Он не был готов видеть своего сына прикованным к постели в столь ужасном состоянии. Всю свою жизнь он только и делал, что оберегал его, желая, чтобы тот забыл о боли, перенесённой им в детстве, а теперь он будто бы сам вернулся туда, где маленький Сяо вынужден есть снег из-за голода. Он не смог его защитить. Сохранить в безопасности самое ценное, что у него было. Неужели он не справился? Не стал хорошим родителем… Из этих размышлений его вырвали слова Сяо: — Пап… как ты? Извини… если напугал… я не хотел… Чжун Ли слышал с какой тяжестью Сяо говорит с ним, стоило его сыну обратиться к нему, как он не помня себя, уже оказался рядом с изголовьем его кровати, стоя на коленях, прямо на ледяном полу, внимая репликам сына. — Пап… Прости меня… Я не смог… не волновать тебя… — Нет, ты точно не виноват, я в порядке и ты тоже будешь в полном порядке. Сейчас тебя быстренько подлатают и... и… — мужчина не смог продолжать говорить из-за слёз, перекрывших горло. Он хотел поддержать своего сына, но не знал, что сказать, поэтому держал его за руку, а слёзы лились по щекам. Венти почувствовал себя лишним, мешающим их семье, но ему не хватило мужества, чтобы уйти, но и чтобы смело смотреть в глаза своего возлюбленного он тоже трусил. Поэтому парень как-то неловко стоял посреди палаты, ожидая, когда он сможет начать говорить. Спустя какое-то время Чжун Ли смог взять себя в руки. — Ну что же. Пора и честь знать. Поговорите между собой, а я подожду тебя, Венти, в коридоре, хорошо? — после этих слов Венти кивнул, выражая своё согласие. Когда отец его парня ушёл, он взял Сяо за руку, которую до этого держал Чжун Ли. — Я люблю тебя, Сяо. Правда люблю, пожалуйста, не заставляй меня так волноваться. Я… не хочу потерять тебя. — Венти отпустил руку Сяо, присев рядом с его кроватью. Сяо же протянул свою ладонь к голове Венти и потрепал его за волосы. — Я доверяю тебе… Венти, и считаю самым ценным, что у меня есть. Такого доброго человека… как ты… днём с огнём не сыщешь… — Сяо хотел что-то ещё сказать, но врач подошёл к Венти, намекая на то, что время посещения окончено. — Я обязательно приду к тебе завтра, Сяо! Я принесу тебе всё, что ты захочешь, напиши мне — к концу предложения Венти задорно улыбнулся. Получилось как-то неискренне. Заплаканные глаза выдавали в нём огромную грусть, совершенно не сочетавшуюся с задорной улыбкой.