Нам нельзя

      Задыхаясь на ходу, Рикс размашисто шагал по коридору. День, начавшийся вполне оптимистично — неожиданная «встреча» с мамой вселила надежду, — к своему завершению оставил ощущение проехавшего по нему катка. Вживление чипа, последовавшее за этим обескураживающее поведение Афия, неожиданно вышедшая на связь Тори…       Воспоминания о ее надломленном молящем голосе причиняли почти физическую боль — гораздо более сильную, чем ноющее ощущение в затылке после иглы с чипом. Рикс просто не мог сидеть сложа руки, он должен был починить микрофон наушника, чтобы сказать ей, что он ее слышит, что она не одна, ее не бросали!       Столкновение с Хотчем стало последней каплей. Мало того, что юный гладиатор так и не нашел способ исправить наушник, оставив Тори наедине с ее отчаянием, ему ещё подкинули информацию для размышления. И какую! Хотч, передающий информацию клирикам об участии Кассия в каком-то заговоре. Выходит, Хотч предавал своего хозяина. Но не был ли предателем сам Флавий? Хотя, если это заговор против клириков, причастных к похищению его сестры, убийству родителей и пленению самого Рикса, он не уверен, что может считать это предательством.       Суть зависит от того, за кого ты играешь.       Слова Хотча горячей иглой кололи в мозг. Рикс не знал, чью сторону принять и надо ли? Ведь он просто пытается выжить, он совершенно не искушен в политических интригах.       «Надо на воздух, не могу тут больше, задыхаюсь...»       Гладиатор юркнул на улицу. Ноги сами несли его на тренировочную площадку, к морю. Узкий луч лунного света высветил небольшой участок у парапета. Вдохнув свежий соленый воздух, он на мгновение опьянел. Снова появилось парящее ощущение свободы. Как тогда, когда чип вошёл в его тело.       Рикс застыл, как завороженный, не в силах оторвать взгляд от утопающих в ночном море звёзд. Вода спокойно, но неумолимо завоёвывала все больше суши, поглощая, заполняя собой. Подавляющее великолепие. Совсем не то, что журчащий водопад в их с Тори оазисе.       Тори…       Имя отозвалось тоской. Эйфория мгновенно схлынула, уступив место ужасной телесной разбитости и горькой безысходности. Он даже не имел возможности ответить ей, что слышит, говорит с нею.       Мысль, что Тори могла счесть его предателем, равнодушным эгоистом, обожгла так сильно, что стало трудно дышать, а на глазах вновь выступили слёзы. Он отвернулся от моря, не в силах видеть эту красоту без возможности разделить ее с близким человеком.       Рикс всхлипнул, раз, второй. Пальцы царапали каменный парапет, остекленевшие глаза бездумно пялились в темноту, пока она вдруг не начала принимать очертания знакомой фигуры.       — Прости, если потревожил.       Голос сына ланисты звучал полетно, но было видно, что вышедший из тени молодой человек смущён. Рикс и сам пришел в замешательство при этом неожиданном появлении. Но, в отличие от Лабеля, взгляд не отводил.       Что-то в этом юноше волновало Рикса. Что — он сам толком не мог объяснить, но это уже укоренившееся чувство сухими мурашками разлилось по спине.       Или это ночной бриз?       Гладиатор молча разглядывал стрельчатые тени от ресниц на высоких скулах, черную челку, закрывающую одну сторону лица, нервные изящные руки, мнущие край перекинутой через плечо тоги.       Красивый.       Эксцентричный, почти дикий вывод. И дело не только в том, что перед ним мужчина — Рикс в принципе никогда не был склонен к поспешными суждениям. Но с Лабелем что-то пошло не так.       С первого взгляда этот юноша внушал удивительно теплое чувство доверия. Не боясь показаться нелепым, Рикс откровенно признался себе, что чувствует в нем родственную душу.       «Каждый раз, как я его вижу, мне не дают покоя его глаза — глубокие и проницательные. И то, что таится внутри… Какая-то сочувственная печаль. Словно сын ланисты знает, каково это — быть несвободным».       — Если мешаю, могу уйти. Не хочу вносить хаос в твой досуг.       Рикс вздрогнул от мягкого тона, трезвея. Вытянулся по струнке, вспоминая, кто перед ним. Слегка поклонился — больше из уважения, чем трепета перед статусом сына ланисты.       — Нет, вовсе нет.       Собственный голос звучал хрипло. Спохватившись, Рикс смахнул кончиками пальцев собравшиеся в уголках глаз слёзы.       Самому отчего то не было стыдно за этот миг слабости, но не хотелось смущать Лабеля, что всё ещё неловко переминался с ноги на ногу, бросая несмелые взгляды в сторону моря. Рикс шагнул в сторону, как бы приглашая юношу к парапету.       — Садитесь… если не брезгуете…       Четко очерченные черные брови изумлённо поползли вверх.       — Брезгую?       Лабель окинул Рикса с головы до ног изучающим взглядом, в котором, впрочем, не было ни нахальства, ни превосходства хозяина над рабом. Светлые глаза мерцали лунным серебром. Юноша мягко улыбнулся.       — Все мы люди, ведь так? Мы равны как вид, я не могу пренебрегать тобой лишь из-за разницы в статусе. Так что давай на ты.       Он сказал это так просто и искренне, что Рикс залился краской до самых ушей, мысленно ругая себя за глупость. Надо же было такое ляпнуть!       Сын ланисты приблизился, обдавая гладиатора уютным медовым ароматом.       Как сладкая цветочная пыльца...       Небрежным жестом Лабель облокотился о парапет, устремляя взор на шипящую внизу воду. Близость опьяняла. Высокий, статный — он не мог не располагать к себе. Рикс поймал себя на том, что не в силах отвести взгляд от четкого профиля, застывшего в мягком лунном свечении, отражающемся от морской глади. Хотелось не просто рассматривать — впитывать каждую эмоцию, пропуская через себя. Сердечность, исходящая от юноши, окутывала лёгким облачком, вытесняя тревоги и боль, расслабляя, напитывая энергией.       «Лабель похож на лёгкое дуновение ветра в душной комнате, которое ты поначалу не замечаешь. Но стоит закрыть окно — начинаешь задыхаться».       Риксу совсем не хотелось «закрывать окно», наоборот, он желал распахнуть все двери, чтобы узнать этого загадочного юношу, в чьем присутствии дышалось легче, поближе.       — Ты плакал, когда я пришел.       Лабель не повернулся, не сделал ни единого жеста в его сторону. Деликатно умолк, предоставляя выбор: поддержать разговор или сменить тему. И так, как он не задал вопроса, лишь констатировал факт, Рикс, откликнувшийся на это проявление сочувствия, коротко обронил.       — Да.       Сын ланисты как-то нервно втянул воздух, сильнее сжимая песчаный камень парапета.       — Это... из-за чипа?       Рикс удивленно заморгал. Чипа? И следом едва не рассмеялся. Было невероятным облегчением осознать, что Лабель, видимо, не является ярым приверженцем новомодных механических штук. От этой мысли симпатия к нему только крепла.       — Не то, чтобы я был в восторге от подобных манипуляций, но… Этот инцидент явно не стоит пролитых слёз.       — Сам инцидент может и нет, но то, как он произошел.       Юноша бросил мимолётный взгляд на гладиатора, подавив невольный вздох.       — У меня тоже есть чипы. Но свои я вживил добровольно.       Удивление Рикса сменилось смущением. Не хотелось выглядеть в глазах Лабеля.. изнасилованным. Сказал резче, чем собирался:       — Это не из-за чипа. Просто…       Стоит ли признаваться, что близкие вышли с ним на связь? Даже если сам Лабель не выдаст, лучше промолчать чтобы не подвергать его опасности.       — … это из-за воспоминаний, которые я записал на него. Это было... опрометчиво.       Почти правда. Ну, а что он ещё мог сказать? Не вываливать же на сына ланисты все свои переживания? И все же от того, что пришлось скрывать правду, внутри неприятно саднило.       Сейчас Лабель развернулся. Стоял, обратившись к Риксу лицом, на котором отражалась гамма чувств: интерес, сопереживание и... восхищение?       Юноша, вдруг утратив свою обычную скромность, откровенно разглядывал гладиатора — так же, как Рикс его́ несколькими минутами ранее. Без пошлости, без издёвки. Лишь желая прикоснуться к сокровенному.       Расплавленное серебро глаз сына ланисты обладало магнетическими свойствами. Рикса затягивало за расплывшуюся радужку, топило в неподдельной расположенности этого удивительного юноши.       — Не представляю, каково это — быть оторванным от своих близких.       Голос Лабеля прошелестел ласковым ветерком.       — Мне жаль.       Короткая фраза, оброненная тихим искренним тоном, подняла бурю чувств в душе. Никому из них — даже друзьям, — не было жаль. Наоборот, ему советовали забыть, как можно скорее, выбросить «прошлое» из головы. А Лабель...       Глаза защипало, Рикс учащенно задышал. В ушах снова стоял отчаянный голос Тори:       Твое молчание — это ответ?..       Щеки обожгло кислотой вмиг заструившихся слёз. Не в силах выдерживать прямой сочувствующий взгляд, Рикс хотел отвернуться, как вдруг ему на плечо легла чужая рука.       Гладиатор на мгновение опешил, а затем порывисто отступил на шаг.       — Нам нельзя!..       Он почти выкрикнул это, с запоздалым изумлением осознавая, что боли нет. Или касание было слишком коротким?       Взгляд сына ланисты подернулся матовой дымкой.       — Прости, я не хотел нарушить твое личное пространство, не думай.       Рикс сжался от затаенной тоски в сдержанном тоне. Спеша разубедить, выпалил:       — Да нет же! Я не об этом. Но разве... нам не запрещено касаться друг друга? В смысле, я буду корчиться от боли перед вами... тобой на песке, и все такое. Не лучшее зрелище для вечернего променада.       Он несмело улыбнулся, извиняясь за недавнюю резкость. Лабель откинул чёлку, пронизывая Рикса бесхитростным взглядом. Влажные дорожки слёз ещё не высохли, придавая тому уязвимый вид. Сердце сжалось, в ответ на чужую открытость.        Лабель шагнул к гладиатору.       — Тебе́ нельзя. А мне — можно.       Длинные пальцы застыли в сантиметре от его лица. Сын ланисты выжидал, молчаливо спрашивая разрешения, не желая сделать ни единого жеста, нарушающего его волю. Вместо ответа Рикс доверчиво потянулся навстречу, подставляя лицо лёгкому касанию.       Невольно он все равно ждал разряда — электрический ток, так описывали это другие гладиаторы, — но вот ладонь заботливо огладила щеку, большим пальцем стирая солёную дорожку, и ничего не произошло. Боли не было.       Вместо нее по телу прошла нервная дрожь освобождения, с губ сорвался судорожный вздох, и Рикс, совершенно не понимая, что происходит, прикрыв глаза, поддался внутреннему порыву. Быстрые слёзы заструились из-под опущенных век, оседая на коже и ресницах колкой солью. Ноющая душа освобождалась, очищаясь.       Воспоминания — яркие, режущие, — вытеснялись прикосновениями. Вначале несмелыми, вопрошающими, которые постепенно сменились более откровенными, горячими, ищущими.       Рикс не сопротивлялся, когда Лабель вдруг привлек его к себе, укладывая голову на плечо. Замер, приказывая себе не шевелиться. Теплое дыхание шевелило волосы у виска:       — Расслабься. Пожалуйста… Это не причинит тебе боли. Я́ не причиню.       У Рикса не было оснований верить, кроме собственной интуиции. И никогда ещё он на нее так не полагался. Все произошло само собой: по сути, у него и выбора не осталось. Но в касаниях Лабеля не было ни напора, ни требовательности, что как раз и мешало им сопротивляться.       Гибкие пальцы медленно скользнули по плечам вниз, обхватили запястья, аккуратно массируя. На миг Лабель переплёл их пальцы, ободряюще сжимая. Мягко потянул руки наверх, укладывая ладони Рикса себе на плечи.       — Не бойся, — успокаивающий шепот защекотал за ухом. — Просто положи, но не сжимай.       Рикс не в силах противиться мягкой воле, послушался. Тело налилось умиротворяющим теплом, словно статный юноша, держащий его в объятиях, обладал даром исцеления.       Они молчали, позволяя тактильности говорить за них. Руки Лабеля ласково уговаривали довериться. Гибкие пальцы отыскивали напряжённые точки, деликатно разминая, пока задубевшие мышцы не расслабились, став пластичными, податливыми. Дыхание гладиатора выровнялось, стало глубоким, размеренным. Поток слёз остановился, лишь остаточные всхлипы время от времени вырывались из груди.       Осмелев, Лабель обхватил пальцами его подбородок, поднимая лицо на себя. Гладиатор, опустив ресницы, выглядел беззащитным и смущённым, вызывая желание заботиться, утешать, поддерживать.       — Посмотри на меня.       Голос уверенный, а интонации мягкие. Разве Рикс мог ослушаться? Когда он поднял взгляд, выпуская на волю искрящуюся зелень глаз, Лабель невольно затаил дыхание. Осторожно, словно касаясь хрупкой статуэтки, обвел контур волевого подбородка, коснулся слегка колючих щек. Боясь, что Рикс вновь спрячет бушующие эмоции за веками, разорвав зрительный контакт, сын ланисты долго не задерживался на одном участке, порхая кончиками пальцев по лицу, шее, проводя ласкающим жестом по затылку, чуть запрокидывая чужую голову.       Он знал, когда нужно отступить. Едва ощутив, как потяжелело тело Рикса, услышав характерно осипшее дыхание, Лабель негромко произнес.       — Рад, что тебе лучше.       И подкрепил слова ободряющей улыбкой. Рикс, у которого вмиг ослабли ноги, а во рту пересохло, только благодарно кивнул, не без сожаления разрывая объятия.       Лабель лишь на миг задержал свои ладони на его плечах, убеждаясь, что гладиатор крепко стоит на земле, и гибко скользнул в темноту.       — Доброй ночи, Рикс. И до скорого.       Бархатный шепот слился с шелестом моря, оставив медовое послевкусие.