Наслажденья и созданья

На следующий день его нашли ближе к обеду. Фрэнсис лежал одетый, поверх покрывала, скрестив руки на груди. В кои-то веки не хмурился. На лбу проступил пот, под глазами — глубокие тени, но лицо было спокойное: лицо человека, который прилег отдохнуть после долгой дороги. «Слава Богу, отмаялся наконец» — подумал настоятель, оглядываясь по сторонам. Поморщился, заметив аккуратно свернутую плеть с подсохшими бурыми пятнами на узлах. В келье было прибрано. На вечно заваленном столе все было разобрано, сложено в ровные стопки, кое-где даже перевязано бечевкой. Кусок пемзы для соскабливания ошибок примостился на тетради с сусалью — чтобы золотые листки не разлетелись по комнате в суматохе. Кисти еще были влажными. Братья без труда подняли тело, легкое, как соломенное чучело (еще бы, столько поститься), наспех омыли, завернули в чистое полотно. На саване не проступили письмена, в воздухе не пахнуло благовониями. Брат Фредерик, кряхтя, притащил из часовни грубо сколоченный гроб — их там всегда было с запасом для таких случаев. Фрэнсиса похоронили у восточной стены: там, под липами, их всех ждало свое небольшое кладбище. Никто не споткнулся, неся гроб, не наткнулся на камень, роя могилу — земля после недавних дождей была мягкой, как масло. Никто из собравшихся не плакал. Кто-то для приличия делал вид, что задумался. Кто-то нетерпеливо крестился. Всем хотелось закончить поскорее, вернуться к работе. Настоятель не спеша проговаривал слова заупокойной молитвы. Его взгляд часто отрывался от книги, искал и находил низенькую худую фигурку, прикушенную побледневшую губу, облачка черных кудрей вокруг тонзуры. Эли почти не шевелился, тихо стоял рядом… С пустотой. Куда подевался Тома, никто не знал. Брат Карл пешком обошел все дома в округе, расспрашивая. Так и не выведал ничего путного. Только одна совсем крошечная девочка лопотала что-то про «ангела Божьего с желтой косой», который, дескать, обнимал кого-то у северной калитки, но ей, конечно же, никто не поверил. — И ведь не в город сбежал, не взял с собой ничего. Такой грустный последние месяцы ходил. Влюбился, точно вам скажу, влюбился. Придется теперь реку прочесывать. Такая морока, — жаловался настоятель соседу-пасечнику, который только что вернулся с ярмарки, принес им несколько пузатых золотистых банок из остатка. Пасечник усмехнулся задумчиво. — Да. Морока… На его безымянном пальце блестело черное колечко. Было оно там раньше или нет, настоятель не помнил. Если и не было, то появилось по каким-то чужим, языческим обычаям и лучше было не спрашивать. Больно уж мёд был сладок. Они проговорили о том о сём с полчаса, пока у ворот не застучали копыта, не гаркнул кучер. Настоятель узнал его голос. Улыбнулся себе под нос, чувствуя в кармане дарственную на хороший клеверный луг неподалеку. — Ишь как зачастили, — проговорил пасечник, заплетая заново тяжелую золотую косу. С цветка на его шляпе поднялся шмель, покружил, исчез в прозрачном небе. Стоял первый день осени.

***

Хлоп. Пробка ударяется о шелковую обивку. Красавица в коктейльном платье залихватски выдыхает, глотает шампанское из горла. Вэл вскидывает брови. — Ты уверен, что тебе надо к жене? — спрашивает она, ластясь, трется щекой. — Мне надо домой, — мурлычет Вэл, прихватывает её за бедро ласково, достаточно, чтобы она почувствовала тепло его руки сквозь слой блесток и шелка. Сам Вэл чувствует только тазовые кости. Страшная все-таки штука, мода на худобу. Бедняжке нельзя сделать и глоточка, не вспоминая таблицу калорий. То ли дело Ренессанс. Мотор затихает. Вэл выскакивает из машины на дорожку перед особняком, поправляет зацелованный галстук. Поднимает глаза. В вечно занавешенном окне второго этажа горит свет. Все дома. Вэл оборачивается, целует красавице руку, проводит пальцем по потускневшему обручальному кольцу. Красавица дуется, глубже запахивается в манто и хлопает дверью машины. Вэл стучит шоферу в окошко, протягивает купюру. Шофер улыбается белоснежной щербатой улыбкой. Лучше ему не знать, что потом большую часть вечера придется отскребать салон от подогретого кое-чьим желудком шампанского и полупереваренных устриц. Колеса скрипят о гравий. Вэл усмехается удаляющимся номерным знакам, смотрит на наручные часы. Сейчас ее муженек-режиссер мнет филей их домработницы. За полчаса по серпантину красавица напьется вдрызг, вернется как раз посреди акробатического этюда. Будет сцена ревности: слезы, крики, побои, разбуженные в два часа ночи соседи. Домработница сбежит под шумок. Красавица изрежет муженьку лицо фруктовым ножом, а потом они очень душевно помирятся до приезда полиции. Муженек вдохновится на шедевр кинематографа, над которым будут онанировать поколения бесхребетных мазохистов. Вэл закрывает за собой дверь, кидает ключи на столик. О ноги трется бессмертный кот, которого он подобрал во Флоренции в тысяча семьсот девяностом. Вэл послушно чешет ему переносицу. Кот зевает, обдавая его руки теплым тунцовым дыханием, трусит следом по покрытой ковром лестнице. Вэл замирает на пороге спальни, привалившись к косяку. В кровати Фрэнсис перелистывает страницу очередного подпалённого томика. На носу блестят очки для чтения. Дужки теряются под пушистыми волосами у основания витых бараньих рогов. Вэл говорил, что ему совершенно необязательно теперь быть близоруким. Фрэнсис пожал плечами: «Так привычнее». Оставил и брюшко, и седину. Разве что дал зарасти тонзуре, сменил рясу на мешковатые свитера и рубашки. — Кого совращал сегодня? — спрашивает Фрэнсис спокойно, пока Вэл раздевается, забирается под одеяло. — Актриску из Голливуда. Скука смертная. — Ну, не всё ж тебе в «Глобусе» солисткам под юбку лезть. Ты мне на хвост лег. Вэл садится, чувствует движение за спиной. Ловит между пальцев пушистую львиную кисточку. Прижимает ее к губам. — Извини, — говорит он, смеется, когда кисточка хлещет его по щеке. Вэл кладет Фрэнсису голову на живот, не отрываясь, смотрит, как глаза перебегают со строчки на строчку, как покачивается огонек между рогов — бледно-желтый, как в керосиновой лампе. Первые века полтора народ, конечно, болтал. Как, мол, так, чтоб князь кубков, хозяин похоти, да женился на монахе из уэльской глуши. Но поистерлось, поприелось. Они ведь не знают, что у Фрэнсиса хохолок на затылке. Не видят, как он хмурится по утрам, когда между штор бьет свет темно-красного неба. Как дышит, когда ему хорошо, как зажимает себе рот ладонью, обнимает потом так, что кости трещат. И не надо им этого знать Фрэнсис не шатается по шабашам, но его пентаграмма все равно кочует по альманахам, попадается школярам, у которых не клеится с экзаменами по истории и богословию. Самые ленивые приписывают: «Важно: ни за что не призывать!!!». Потому что вместо того, чтобы зачаровать преподавателя, Фрэнсис приносит им ворох свитков и книг, садится объяснять сам. — Что читаешь? Фрэнсис поворачивает к нему обложку с полустертыми, тисненными золотом буквами. «Собрание сочинений святого Бернарда Клервоского» — Они же уцелели? — Тут есть утраченные фрагменты. И вообще, я его мало читал. — Ну, что там говорит святой Бернард? — спрашивает Вэл, устраиваясь поудобнее. Мурлычет, когда чужие пальцы рассеянно ерошат волосы на затылке. — Ибо не должно человеку грешному забывать место свое на пути к Спасителю. Должно ему не ждать лобзаний Жениха Небесного, а пасть со мной в страхе перед гневом Господним. Ибо, когда слезами и покаянием заслужит он ласку Его, взглянет на лик Его, склонится в радости перед красотой Его, слаще будут лобзания… — Звучит немножечко… Его звонко щелкают по рогам. — У тебя всё звучит «немножечко». Вэл послушно умолкает. Улыбается в полудреме, пока чайно-теплый, вечно ворчливый голос читает ему про сладость уст Иисуса, про красоту Господа. Вэл ни слова не говорит о том, про чьи уста на самом деле бедный святой Бернард писал свой трактат. Через пару абзацев Фрэнсис начинает зевать. Томик ложится на прикроватную тумбочку. Гаснет свет. Вэл обнимает Фрэнсиса, гладит по щеке, чувствует кончиками пальцев мягкие складки возле уголков рта. — Эв и Тома хотели увидеться на выходных. — Где? — В одном местечке у Черного Моря. Эв собирают коллекцию гжели. — Понятия не имею, что такое гжель. И что там у Черного Моря, не знаю, — говорит Фрэнсис сонно. Вэл прижимается к нему покрепче, шепчет про приморские тополя, про тихие яблоневые усадьбы, про ведьм, катающихся с маковок русских церквей. Сам не замечает, как засыпает. Под боком бормочут и плещутся чужие золотистые сны.