Наслажденья и созданья

От миски валил теплый молочный пар. Кусочек масла подтаял по краям. На нем темнели коричневые точечки — корица, подарок одного патрона, заядлого путешественника, приехавшего отмаливать развлечения с плачущими дикарками. Настоятель потом долго показывал всем полый рыбий зуб с фигуркой кающегося Ионы внутри. «Конечно, кто ж возьмет пример с сувенира» — подумал Фрэнсис мрачно. За разговорами, за едой, за стаканчиком вина настоятель то и дело поглядывал на послушников за соседним столом. Эли вяло чертил что-то в своей каше. Опять растрепанный, с красными припухшими глазами. Фрэнсис поднял ложку. Ел не спеша, долго жуя. Язык обволокло медовой сладостью. На утреннюю молитву он пришел одним из последних. Огляделся. Брат Фредерик скреб комариный укус на щеке. Брат Карл пропускал пальцы сквозь подпаленные дырочки на рукаве. Эли клевал носом, сколько бы его ни тормошил дерганый, разговорчивый Тома. Остальные ежились, зевали через одного. Фрэнсис молился шепотом. Слова сами слетали с губ, тяжелые, ясные, как вычищенное снегом полотно. Фрэнсис прикрыл глаза, представляя, как под куполом протянулись невидимые тросы, на которые каждый вешал что мог: кто простыню, кто стяг, кто носок толстой вязки. «Все зачтется когда-нибудь» — подумал Фрэнсис. Он не смотрел на лубочных святых. Не знал, сидел ли кто-нибудь на подоконнике. Замолчав, перекрестился напоследок. Когда-то крестное знамение грело, давило грудь, как кольчуга. Теперь оно растаяло почти сразу же. Фрэнсис постоял немного, прислушиваясь к тишине внутри, и поплелся обратно в келью. Провозился с часок, подметая — под кроватью скопилась целая куча черных перышек, — разбирая завалы на столе. Он вымыл все кисти до единой, соскоблил пемзой строчки с черновиков, расставил по местам горшочки с цветными порошками, чтобы тот, кому они понадобятся, мог развести. В обед он вытащил из мешка горсточку сухарей, взял с собой полный кувшин и выбрался в сад — идти в столовую к густой мясной похлебке не хотелось. Кругом цвели розы. Он задержал дыхание и принялся боком протискиваться между кустами. «Никто вас не сажал. В прошлом году даже ростков ваших не было. Ничего, зимой померзнете, а не померзнете, так град побьет» — подумал Фрэнсис. Затрещала ткань, посыпались на землю розовые лепестки. Цветы закивали, ощерились желтыми серединками. — На здоровье, — проворчал он, беззлобно глядя на лоскут на острых шипах. На локте осталась длинная царапина. Фрэнсис уселся на скамейку в дальнем углу, подальше от душного запаха, поближе к ровным черным грядкам. По небу плыли кудрявые, пушистые облачка — к хорошему урожаю. Фрэнсис откусил кусочек сухаря. Хрустнул сахар на корке, зубы сомкнулись на чем-то сладком, вяжущем… Изюм. Фрэнсис не выплюнул, не скривился. Просто запил все большим глотком. Он почти не заметил, как зашуршали сандалии по песочной дорожке. Как скрипнула и закрылась калитка. Если бы его спросили, он бы сказал, что ничего не слышал. Когда солнце начало клониться к закату, а в кувшине не осталось ни капли, Фрэнсис встал, смахнул с подола крошки, не торопясь дошел до кладовки с вещами. Посмотрел на пустые бочонки, треснувшие колеса от бесконечных карет. Засучил рукава. Лохань нашлась в углу, за мешками гвоздей и ветошью. Запылилась порядочно. Фрэнсис кое-как дотащил ее до своей кельи, умудрился не попасться никому на глаза. Натаскал воды. Достал из-под кровати мочало и завернутый в тряпицу мыльный огрызок. Он сидел в лохани, пока плечи не покрылись гусиной кожей, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Сил шевелиться не было. «Может, и отмыл бы меня…» — прошептал знакомый голос. Фрэнсис вздрогнул. Руки сами потянулись к мочалу. Он вымылся тщательно, так, что на груди и боках остались красноватые следы. Через час на заднем дворе брат Джеральд увидел, как Фрэнсис сидел на перевернутой лохани. Под ней в землю впитывалась мутная, грязная лужа. — Сегодня что, праздник какой? — спросил брат Джеральд. Фрэнсис ответил не сразу. — Это так. Надо мне. Джеральд пожал плечами и не стал спрашивать ничего больше. В келье Фрэнсис сел на кровать, кутаясь в чистую рясу, запустил пальцы за ворот. Шнурок лопнул легко. «Не смотри, — сказало ему что-то. — Не смотри. Просто отло…» Он заставил себя опустить глаза. На ладони чернел пустой крестик. Фрэнсис поднес его к губам, держал долго, пока дерево не потеплело от дыхания. Бережно положил крестик поверх чистого пергамента на столе. Вернулся в кровать. Закрыл глаза. Коснулся прутьев у изголовья… Нет. Не прутьев. Того черного, подкопченного местечка, куда чаще всего попадал огонек между рогов. — Вэл. Он не шевельнулся, когда к нему скользнули под одеяло. — Знаешь, мне кажется, это был последний раз, когда в этой дыре кто-то по-настоящему молился. Я… — Пожалуйста. Вэл заморгал, склонил голову набок. «Заставит это сказать, — подумал Фрэнсис. — Конечно, заставит, иначе не был бы…» Вэл не заставил. Просто обнял. Фрэнсис уткнулся ему в грудь, не разжимая век. За чужим плечом распустились крылья, несколько перышек выпали, кружась, вспыхнули, сгорели, не долетая до пола, но Фрэнсис ничего этого уже не видел. Все закрыла легкая черная тень.