Наслажденья и созданья

«Заперся перед иконой —

Горевать да каяться, А с иконы закопченной Он, проклятый, скалится! А в полях хохочут травы, Маки маются в бреду…

Забери меня, лукавый! Не возьмешь — я сам приду…»

Андрей Корф

Он пришел весной. Когда еще ему приходить? Только на кромке весны, когда душно от яблоневого цвета, когда послушников тянет что-нибудь придумать, отпроситься у настоятеля, потому что там, за стеной, речка такая веселая, небо синее-синее, над головой жужжат толстые пчелы соседа-пасечника. А у них в аббатстве что? Скукота, картошка, куры не кормлены. Двенадцать месяцев в году, всех веселее месяц май. В тот день подкатила карета. С запяток соскочили двое пажей в синем бархате, с красными перьями на шапочках. Они засуетились, разгружая подношения, ловкие, юркие, как тени. Скрипнула дверца, залаяла собака, и на землю спрыгнул черный пудель с золоченым бантом на шее. Фрэнсис сплюнул и вернулся к сорнякам. Патронов он не любил. Приходят, топчутся, просят: отмоли мне, а я домой пойду, дальше сладострастничать, со служанкой миловаться при живой жене. Хозяина кареты он не увидел, да и не хотел видеть. Сразу ведь догадался, кто приезжает в красно-синем, с пуделем в ногах. А потом подошел настоятель, замялся, вытирая руки об рясу. — Выйди на полчасика. Он твои книги видел. На тебя посмотреть хочет. Фрэнсис пожал плечами. — Пусть на книги смотрит. Все что мог, я в них сказал. Настоятель пробурчал что-то под нос, посмотрел скорбно: выйди, мол, не артачься, не позорь нас. Он часто хлопал Фрэнсиса по плечу, шутил, что с его нравом надо совсем уходить в отшельники, жить в каком-нибудь срубе, с медведями в приятелях, волками в прихожанах. Фрэнсис молчал. «Если я уйду, что ты будешь знати продавать?» — думал он тихонько, вскидывая глаза. Настоятель отводил взгляд. — Грешникам красота нужна. Ты им красоту даешь. В нее верить легче. Да и нашему брату потом есть на что зиму коротать. Чем плохо? Тем, что оно продавалось. Как, Фрэнсис не понимал. Сусаль, чернила, кожу, все можно было перевести в монету. Но не слова. Не сумеречно-смуглых святых. Сколько стоит лик Святой Девы? Одно ангельское перышко? Почем сейчас долгие часы, скрючившись над разлиновкой, больная спина, ноющие руки? Нет, такое если уж и продавать, то не богатеям в пыльную библиотеку. Гордыня, конечно, но этот грех скрытый, как и все его грехи. Он вышел к воротам вслед за настоятелем, пытаясь не забыть, на какой грядке остановился. Фрэнсис понял все сразу же, как только поднял на гостя глаза. Тот был красив бесстыдно. Тоже ведь расстарался, с нежной тенью усмешки в уголках губ, с гладко-загорелой кожей, со скучающим, сонным от жары взглядом, бродившим по братьям, по воротам, по смородиновым кустам, ни за что не цепляясь, ни на чем не останавливаясь. Ни на чем, кроме Фрэнсиса. Гость ожил, будто вспыхнул мерзким лукавым огоньком. Улыбнулся. «Скалится. Когти под перчатками выпустил» — подумал Фрэнсис, касаясь места на груди, где под рясой висел простенький деревянный крестик. Свита заметила. Пудель заскулил, забился под карету. Пажи скривились, осклабились на миг всего — достаточно, чтобы заметить острые, длинные клыки. Гость не шелохнулся, не подал виду. — Вы, значит, и есть тот художник? Наслышан. А голос-то у него был ласковый-ласковый, журчащий серебристо. — Ну, я, — проворчал Фрэнсис. — У настоятеля обо всем спрашивайте, он учет ведет. А мне работать надо. Опустились длинные ресницы, в берете покачнулось перо. — Улиток с капусты сшибать? Фрэнсиса отпустили. Настоятель, конечно, надулся, чуть не лопнул, извиняясь. Пускай. Не его взгляд между лопаток жёг. Фрэнсис оглянулся только один раз, когда услышал, как настоятель прикрикнул на брата Тома, чтобы не сыпал курам столько пшена, у них-де от него икота. Гость все стоял за воротами, задумчиво потирая подбородок. Наконец, он развернулся и загнал пажей на запятки кареты. Пажи что-то говорили, натягивали шапочки поглубже. Фрэнсис был готов поклясться, что видел рожки между русых кудрей. Гость поймал его взгляд и улыбнулся напоследок. Фрэнсис вздрогнул. В его усталой голове все тот же серебристый вкрадчивый голос прошептал: «Увидимся ночью, художник» Улитки с капусты в тот день сшибались бодро.

***

Ночью Фрэнсис не спал. Он заработался допоздна, начиная контуры заглавной буквы. Чего зря время терять, раз уж все равно придут? Дрогнул свечной огонек. Кто-то рассмеялся в коридоре. Фрэнсис нахмурился и покрепче сжал крестик. От него-то проку было побольше, чем от кружка тусклого света. Топот легких ног пробежался по коридору, остановился у самого порога. Фрэнсис замер с пером в руке. Клякса шлепнулась на пергамент, повисла на змеином языке. Ерунда. Можно завтра соскоблить, как просохнет. Скрипнула дверь. Он почувствовал движение в темноте, но не обернулся, чтобы посмотреть. Зачем, когда уже есть шорох и звон, шлепанье босых ног по голому камню… и смех. Тоненький, девичий. Запахло розами, густо, душно до тошноты. Фрэнсис откинулся на спинку стула и зажмурился, чувствуя, как за затылком заворочались ростки головной боли. — И не посмотришь на нас? По руке скользнуло мягкое. Кто-то уселся у его ног. Кто-то зашуршал готовыми страницами. Кто-то присел на краешек стола, заплескались в пузырьке чернила… Фрэнсис распахнул глаза. — Слезь. Он отпихнул ее за розовое пышное бедро. Белокурая девушка фыркнула и уселась на полу рядом с худенькой товаркой. «Господи, они же голые» — ужаснулся Фрэнсис. Худая поймала эту мысль, потянулась сладко, по-кошачьи. Фрэнсис увидел, как кожа обтянула ребра, как приподнялись тяжелые груди, белые-белые, с розовыми пятнышками сосков. «А полы-то тут холодные» — подумал Фрэнсис. — Ты что, боишься, что мы простудимся? Длинные рыжие волосы упали на стол. Корона-не-корона блеснула между витых рогов. Третья девица подмигнула, облизнула пальцы и потушила свечку одним щипком. Темноты не было. Тусклый золотистый свет лился непонятно откуда. Девицы уселись у его ног. Теперь он видел всех разом — совершенно голых, одинаковых в своей разности. Чего от нечистого ждать, что он мог состряпать? Ну, груди, ну бедра, мокрые треугольнички волос между ног. Чертовки целовались, запуская языки между губ, мяли друг друга, как тесто. От когтей на боках оставались бледно-розовые дорожки. Иногда красавицы останавливались, примечая, смотрит ли Фрэнсис. «Мерзость, — подумал он, глядя на слюну на подбородке худой. — Как кто-то вообще может этого хотеть, это же как угрей во рту держать» Наконец им надоело. Они развалились вокруг его стула, поджав под себя ноги, чтобы не задеть ненароком краешек рясы. — Скучный, — вздохнула белокурая. — Праведник, — плюнула худая. — С поэтом на той неделе легче было, — покачала головой рыжая. Фрэнсис прочистил горло. Девицы вздрогнули. — Это все, что ваш хозяин хочет мне сказать? Белокурая моргнула, посмотрела на худую, та посмотрела на рыжую — видимо, она у них была за старшую. Рыжая оскалила все восемь клыков: — Ты подожди, святой. — Это присказка. — Сказка будет впереди. Фрэнсис пожал плечами и смахнул пару рыжих волосков с подола. — Дверь за собой закройте, как выходить будете. Они со вздохом повиновались. Худая обернулась у порога, отчеканила: — Даже не красивый. Дверь захлопнулась. Фрэнсис потер виски. Золотистый свет никуда не делся. Мороки продолжались. Он старался дышать через рот. Розовый запах стал сильнее, но пахло не цветами — то ли маслом, то ли чем-то еще, кисловатым, теплым, как разомлевшая кожа. Темнота заворочалась, обрастая формой, но на этот раз смеха не было. Были вздохи. Низкие. Мужские. Этих гостей было больше. Они не подступали, корчились, сплавляясь друг с другом, безликие и белые, как статуи содомитов-язычников. Мелькнул край каменного крыла. Фрэнсису доводилось бывать в храмах побогаче. Он видел заказные статуи — подарки от важных прихожан. Сюжет там был один: под ангельской пятой извивался змей-сатана, неряшливый, парой ударов сделанный. Его победитель стоял, опершись о крест или копье, улыбался знакомой улыбкой. Фрэнсис видел, как резец облизывал каждую напряженную мышцу, изгибы бедер. Он был готов на Библии поклясться, что ангелы Божьи там и близко не дышали. Фигуры масляно блестели, хватались за воздух растопыренными пальцами. Губы прижимались к шеям и плоским животам, спускались ниже… Фрэнсис покраснел. Он почти чувствовал привкус мраморной пыли на языке. Казалось бы, от этого клубка плоти жар должен был идти такой, что свечка на столе давно должна была растечься лужицей, но тепла не было, не было вообще ничего. Они не смотрели на него, не замечали. Они жрали друг друга глазами-дырами, жадно, тоскливо. «Мало. Им всегда будет мало» — подумал он и мельком глянул в окно. Далеко за холмами небо уже начинало светлеть. В отличие от девиц эти гости не притворялись. Не молчали. Ему захотелось заткнуть уши, закрыться от стены судорожных шепотков: бесконечных признаний, бесконечных молитв, обращенных… — К кому? Гости замерли всего на мгновение, прислушиваясь, и вдруг зашевелились, перетекая по углам, тесня своих, пряча их лица у себя на груди, пропуская вперед живое, настоящее тепло. Он ступил в комнату, щурясь в полумраке, нагой, как все остальные. «Нет. Не как остальные» — понял Фрэнсис. Остальные были милые. Были хорошенькие. Были даже красивые. Но среди них не было никого прекрасного. Фрэнсис вцепился ногтями в ладони, потянулся к кресту, прикидывая, сколько ему завтра придется все это замаливать. Гость шагнул ближе. Теперь Фрэнсис видел все невыносимо четко: серебристое пламя между рогов, темные волосы, все еще чуть влажные после майского солнца, впечатавшуюся полоску от кружевного воротничка на горле. Он старался не смотреть ниже плеч. Он правда старался. — Здравствуй, художник, — сказал гость и выпустил черные крылья, заслоняя всю эту жалкую призрачную оргию, жиденький золотистый свет. Не осталось ничего. Ни стен, ни потолка. Только перья, только глаза на них, насмешливые, блестящие, как кабошоны. Где-то далеко закричал петух. Гость повернул голову. Вздохнул. — Извини, что не дали спать. Фрэнсис зыркнул на него исподлобья. Гость поклонился. Его крылья зашуршали, истаяли понемногу в серо-голубой предрассветной дымке — Доброго тебе утра, — сказал гость, и исчез совсем. Фрэнсис посмотрел на дымящуюся свечу и закрыл лицо руками.