Наслажденья и созданья

Фрэнсис спустился к завтраку с трудом. Поверх привычного хлебного ломтя желтел кусочек сыра. По каше растеклась лужица топленого масла. «Приятного аппетита, художник» — шепнул знакомый голос. Фрэнсис постучал по миске. Масло пошло золотистыми волнами. Он попытался его выскрести — масло не слушалось, расплескивалось дальше, впитывалась в разваренные зерна. Он со вздохом соскоблил сыр со своего ломтя. «Ничего, — подумал Фрэнсис, хрустя подсохшей коркой. — Иные и на голой воде держались» Вокруг мелькали ложки. Брат Тома с набитым ртом втолковывал что-то Эли — совсем молодому послушнику, которому не было и шестнадцати лет. Настоятель смотрел на них, позабыв о своей миске. Глаза у него блестели нехорошо, тоже будто бы масляно. — Щедрый попался, — сказал настоятель наконец. — А ты чего не ешь? Не по тебе еда? — Скоромно больно. — Фрэнсис кивнул в сторону послушников. — Вы б им ещё пряников купили. — Не ворчи, прошу тебя, — мягко пророкотал настоятель. — Напостятся еще, сам знаешь. Зима-то близко. Фрэнсис умолк, подсчитывая в уме. До зимы оставалось добрых полгода. По дороге в келью он ненадолго остановился у приоткрытой кладовой для съестного. На одной из полок соблазнительно блестел рыжий сырный бок. — Грешно от подарков отказываться, — послышалось с кровати, стоило Фрэнсису прикрыть дверь и сесть за работу. — Такие подарки принимать грешно, — бросил Фрэнсис через плечо, чиня свежее перо. Одеяло зашуршало. Шаги прошлись по комнате, остановились у него за спиной. Фрэнсис позвоночником чувствовал проклятое тепло. — Я так и не представился… Фрэнсис плюхнул на стол склянку со святой водой. Гость отпрянул. — Мне твое имя ни к чему. — А как же ты проклинать меня будешь? — Делать мне больше нечего, — проворчал Фрэнсис и потянулся за следующим пером. — И все-таки, что такого в том, чтобы поесть вволю? Горбушки это не еда. Фрэнсис не ответил. В животе заурчало. — В раю сыра не будет, — продолжал гость. — И масла тоже. — В раю их не захочется. — А чего там захочется? — Ничего. В раю не будет хотеться мирского. Гость взял одно из готовых перьев и повертел его в руках, будто выписывая что-то в воздухе. Перо тут же почернело. — Кто там из ваших говорил, что на небесах вы будете царями, все в пурпуре, слышать благовония и ходить по золоту? — Святой Альфонсо Лигуори. Это для наглядности. — А дворцы из серебра и стены из самоцветов тоже для наглядности? — Да. — Допустим. А что же тогда там будет? Если не это все? — Покой. Радость. Гость фыркнул. — Так смешно об этом говоришь. Будто не знаешь толком, что это такое. — Лучше пока не знать, чем больше не знать. Фрэнсис посмотрел ему в глаза. Отвернулся. Он легко мог представить гостя без закопченных запястий и острых когтей: в ангельских одеждах, со звездным венцом, с белыми-белыми крыльями. Гость почувствовал. Усмехнулся. — Ты про радость говорил. Какие там радости? — Не твои. Гость склонил голову набок, прищурился. — А всё-таки, какие? Фрэнсис закрыл глаза ладонью и глухо застонал. — Если отвечу, дашь мне поработать спокойно? Гость кивнул, взмахнул пером и рядом появилось кресло. Гость опустился в него, оперся щекой на руку, приготовившись слушать. — Радость видеть Христа. — Видеть Христа? — Святая Тереза чуть не умерла от восторга, увидев… Гость прыснул. — Тереза? Как же, припоминаю… Его глаза закатились, лицо вдруг побелело, меняясь, превращаясь в женское, пухлощекое, с сухими губами и мягким круглым подбородком. На плечи упали рыжеватые, выцветшие волосы. — И увидела я в сей длани золотое копье, чей наконечник горел как звезда. И … Вгонял он… Копье… В сердце мое… Руки поползли по телу. Когти разодрали кожу на груди, с треском раздвинули ребра и Фрэнсису открылось огромное сердце в ореоле золотистого света. — И… Ах… Вынимал он внутренности мои… Комната поплыла в красной дымке. Сердце застучало, глухим, странно густым стуком. Когти спустились ниже, открывая печень, желудок под тонкой белесой пленкой, разворачивая влажные кольца. — И лежала я… Объятая… Пламенем… Любви Господней, болью немыслимой, и стонала я, но сладка была эта боль, любима мной, не хотела я расстаться с ней за все сокровища Земли… Голос срывался, почти рыдал. Фрэнсис зажмурился, заткнул уши, но стук все равно отскакивал от стен, отдавался в его собственном сердце. — Это прямая цитата, если что, — прохрипел гость, наморщив свой прежний лоб. От крови и внутренностей не осталось и следа. — По-моему, похоже на откровение грешницы. Я-то знаю, это мой брат ходил к ней со своим… копьем. Фрэнсис потянулся к пузырьку со святой водой. — Все-все, я замолчал! — всплеснул руками гость. — Что еще там из радостей, в Раю? — Радость слышать голос Святой Девы. — Какой он, по-твоему? — Мой святой говорил, он краше остальных голосов, так же как голос соловья краше всех других птиц. — Когда ты в последний раз слышал соловья, Фрэнсис? Перо в руках гостя разрослось и превратилось в маленькую серую птичку. Соловей уселся на его когте, чистя перышки, и спрыгнул на стол. Фрэнсис отодвинул чернильницу подальше. — Мне недосуг соловьев слушать. Соловей вспыхнул и исчез в облачке серебристых искр. Гость вздохнул. — Зря. Многое теряешь. — Что? Не будешь кривляться? Мать Божью изображать? Гость покачал головой. — Нет. Не хочу. То, что от нее слышал, я повторять не буду. Невеселое оно. Он замолчал, склонив голову на грудь, будто вспоминая, но тут же встрепенулся и вновь нацепил обычную мягкую полуулыбку. — А что-то от тебя? Какая-то третья радость? Что-то, что святые не говорили? Фрэнсис провел пальцем по горлышку пузырька. — Я не скажу ничего, что до меня не говорили, — произнес он сухо. — А ты попробуй. Постарайся. — Ну, допустим, радость сознания своего благочестия. Гость засмеялся, блестя зубами, щуря агатово-черные глаза. Фрэнсис не смог отвернуться, когда он склонился к нему, протянул, обдавая теплым дыханием: — Гор-ды-ня. Фрэнсис поежился. — Знаю, что гордыня. Все. Теперь оставишь меня в покое? — Оставлю. Но ты сам подумай. Твой пост ничего не решит. Из твоей братии каждый душу продаст за бутылочку рейнского, гуся с яблоками и девочку потеплей… — он взглянул на Фрэнсиса. — …или мальчика. Ваш настоятель за богатого патрона удавится. Ты же не знаешь, во что они тут все превратят лет через десять. Посмотри. В глазах потемнело. Фрэнсис почувствовал под собой мягкую подушку, огляделся. Натопленное душное тепло, перина на кровати, лоскутное одеяло. У изголовья стояла крынка чего-то белого и густого, не сливок, так молока. На полу лежал плетеный коврик. На стене висел крошечный, едва заметный крест. Без Христа. Фрэнсис взялся за крестик на шее, чувствуя, как гость нахмурился. «Этого ты не заворожишь, — подумал он, так четко, как только мог. — Этого не отнимешь» — Видишь? Фрэнсис одним движением дотянулся до пузырька и плеснул святой водой гостю в лицо. Гость зашипел, смеясь, извиваясь… и исчез. Все вернулось на место. И колючее покрывало на кровати, и ковшик с водой, и голый холодный пол. Фрэнсис с отвращением смахнул на пол черное, пахнущее серой перышко. В голове все еще звенел чужой смех.