Джеффри, да я тебе отвечаю!

      Сумо всегда был для Хэнка особенной собакой.       Вообще-то Сумо любили все: он добрый и компанейский, чего не скажешь о его хозяине. Ведь Хэнк — одиночка, угрюмый, апатичный тип, верно? Как он мог воспитать такую милую собаку?       И всё же для тех, кто знал лейтенанта Андерсона давно, такая разница в характерах не была удивительна. В конце концов, Хэнк и сам когда-то был вполне нормальным членом общества — душой компании его, конечно, было сложно назвать, но все Хэнка уважали и ценили возможность быть с ним в приятельских отношениях.       Но теперь единственным существом в мире, которого Хэнк мог бы назвать «другом» (назвать искренно и без скрипа в зубах), оставался его любимый сенбернар, и на то были свои причины — очевидные и не очень. И добрый нрав был только одной из них.       Дело в том, что, фактически, это не Хэнк воспитал Сумо. Более того, этот пёс вошёл в его жизнь уже взрослым — и вошёл в компании одного человека. Прекрасного, лучшего, волшебного человека, который, почти буквально, поделил его жизнь на до и после. Этим человеком была она.       Речь, конечно, о матери Коула. В то время, когда они только познакомились, Хэнк не имел ни малейшего опыта в общении с собаками, кошками и прочими пушистыми домашними друзьями. В общем, он не был собачником. А она — была. И Сумо очень быстро полюбил Хэнка, и Хэнк ответил ему взаимностью. Видимо, у них были родственные души — или общая судьба…       Потом родился Коул, и их маленькая семья выросла до четверых. Пожалуй, те месяцы были самыми счастливыми в жизни Хэнка, хотя не сказать, что тогда он так уж возвышал это счастье. Всё шло так, как подобает любому человеку, не боящемуся перспективы создать семью и прожить в её тёплом окружении остаток жизни — довольно большой ещё остаток, Хэнку тогда только пятый десяток стукнул — и Хэнк был попросту доволен: жизнь шла как надо. Но только спустя годы Хэнк понял в полной мере, что всё это было самым настоящим счастьем — хрупким и осязаемым. И оно так легко вырвалось из его рук.       Не стало его, Коула, прекрасной матери, а потом, спустя несколько лет, и самого малыша, но остался Сумо. Её Сумо, прежде всего: Хэнк, как бы он не привык к этому мохнатому четвероногому созданию, по-прежнему ощущал, что они с Сумо — лишь два существа, в нужный момент сведённые судьбой. Товарищи по несчастью? Вряд ли. Скорее, наоборот.       Теперь, в своём настоящем, Хэнк может сколько угодно рвать на себе волосы, скорбя и заливая всё это алкоголем, но одна-единственная мысль уже, наверное, никогда не отвяжется от него. Это мысль о том, что, пока Сумо жив, с Хэнком будет оставаться частичка её — живая, вещественная частичка. Существо, которое любило ту же, что и он, Хэнк, женщину своей собачьей, ничем не затенённой любовью, по-прежнему рядом с ним — протяни руку и прикоснись. Хэнк всё ещё может обнять Сумо, запустить свои пальцы в его густую шерсть — совсем как это делала она — и ощутить в ладонях то же тепло, что когда-то ощущала она.       Теперь рядом с Хэнком нет ни её, ни Коула, и единственное существо, связывающее Хэнка с его прошлой жизнью — это его старый пёс.       С ним по-прежнему остаётся Сумо.