Джеффри, да я тебе отвечаю!

      Пахнет пылью. Пахнет пивом. Старым, выдохшимся, засохшим. Вообще-то Хэнк убирается в доме, но эта бутылка… эта бутылка… она закатилась под диван месяц назад. Она сводит с ума. Неприятный, лишний, щекотный запах. Как бы намекнуть Хэнку, что эта стекляшка лежит там, иссыхается? Собачий нюх слишком тонок, чтобы не чуять этого аромата — даже теперь, когда он стал застарелый.       Когда хозяин уходит на работу, Сумо подолгу бродит по дому. Иногда спит. Иногда снова бродит. Пьёт воду. Снова спит. Когда поблизости нет Хэнка, заняться нечем. Не то чтобы хозяин такой весельчак и помногу играет с Сумо. Но когда он дома — всяко радостнее. А теперь он ушёл, снова. Восходит солнце — Хэнк уходит. А потом… часы тянутся, словно недели. И так грустно… Ничего не хочется делать. Даже играть с шариком.       Сумо тыкает носом шарик: он завёрнут в полосатый носок, чтобы было сподручнее грызть. Что толку от этого носка? Из-за него шарик не катится далеко. Хотя когда он в носке, грызть его гораздо вкуснее… Дурацкий шарик. Напоминает о хозяине. Сгрызть бы его насовсем…       Подходит к концу этот морозный месяц, в который от двери поддувает настолько стыло и однообразно, что ничего не разберёшь о том, что там творится на улице. Холодная, белая, шершавая земля скрадывает звуки, и Сумо узнаёт о том, что хозяин поблизости, гораздо позже, чем в тёплые месяцы. Теперь не слышно шума мотора вдалеке улицы… В месяц, когда земля холодеет и становится белая, ждать хозяина бывает ещё тягостнее.       Но под конец дня Сумо, и без того невесёлому, всякий раз опостылевает всё — даже спать. Тогда он, лохматый и с тоскливыми глазами, идёт к дивану. К счастью, в последний месяц диван пахнет хозяином. Эта бутылка… до неё не дотянуться лапой.       Сумо приваливается к дивану, глядит под него. Бутылка причудливо отблёскивает свет от фонаря, попадающий в дом через окно. Выглядит торжественно. Празднично! На секунду даже кажется, что радостно, но потом Сумо припоминает, что хочет есть. Вот бы сейчас слопать что-нибудь п р а з д н и ч н о е. Например, мясистую кость.       Как вдруг… оно — движение шин по застланной белым землёй. И вот Сумо, мгновенно позабыв о пахнущей вечерним Хэнком засохшей стекляшке, в нетерпении подпрыгивает у двери. Хозяин совсем рядом: шаг — хруст белой земли, шаг — хруст. Ещё шаг. И наконец дверь распахивается, и Сумо громко, улыбчиво чихает: от мороза, защипавшего нос, и от радости. Это он! Пришёл! Кажется, что в этот раз — намного позже. Интересно, каждый день Хэнк приходит так затемно? Сумо не может вспомнить. Ах, какая разница!       Самый красивый, самый любимый, самый лучший! Все зовут его Хэнк, и Сумо тоже — только сам хозяин этого не понимает, он думает, что двуногие и собаки выражаются на разных языках. А Сумо кажется, что он говорит заветное «Хэнк» совсем как люди. В любом случае, хозяин больше никого не целует в макушку и не треплет по ушам, когда ему говорят его имя. Прямо как сейчас, когда Сумо, одарив Хэнка счастливым лаем, делает попытки сбить головой его колени. Может, если он будет настойчивее, то хозяин попрыгает вместе с ним?       Но хозяин совсем не прыгуч. Он отбрасывает в сторону пакет с чем-то непахучим и размеренно шествует на кухню, чтобы попить воды из-под крана, явно не собираясь бегать с Сумо по дому. Как был прыгуч и бегуч другой Хэнк — маленький. Его давно не было дома… так давно, что Сумо позабыл его имя.       Чего это Сумо вспоминает про человечка? Наверное, потому что Хэнк, идя обратно к прихожей, как-то по-особенному вздыхает и на несколько секунд задерживается у полки с картинками. Хозяин всегда вздыхает, когда смотрит на эти фотокартинки.       Сумо не успевает загрустить снова, потому что начинается настоящий водоворот событий, и все — за считанную четверть часа. Хэнк ведёт его гулять. Но вскоре они снова дома, и хозяин щедро кормит Сумо полной миской хрустяшек-вкусняшек.       А потом… запах крови. Сумо подбирает последнюю подушечку корма и рывком поднимает взгляд на Хэнка. Хозяин сидит за кухонным столом, а бицепс его кровоточит. Хэнк мочит чем-то эту красноту, и оно так резко воняет. Жуть какая…       Однако Сумо не успевает поддаться жути так, чтобы она протрясла его старые впечатлительные косточки, потому как открывается дверь и в дом входит он. Второй любимый человек Сумо. Человек, которого он видит, эх, так редко.       Это Коннор. Он проталкивается в дверь, весь усыпанный белым сверкающим пухом, несёт что-то в руках, в охапке. И Сумо обдаёт смесью потрясающих запахов — улицы, Коннора и… г о в я д и н а.       В самом деле — сегодня что, праздник какой-то? Да Сумо не нарадуется. Что за вечер…       Но говядины не видать — пакет с нею скрывается в холодильнике. В тот мучительный миг Сумо подумывает окрестить кареглазого гостя предателем, но любовь переполняет его первее обиды, и он бросается на Коннора, чтобы облизать ему лицо.       Какой силач этот Коннор — его с места не сдвинешь, даже если толкнёшь в грудь всей мощью передних лапищ. Зато до щёк так легко достать. И слышно запах его улыбки, когда он громко называет Сумо хорошим мальчиком. Запах минералки. Сумо не смущает, и никогда не смущало, что Коннор пахнет по-другому, не так, как остальные люди. Он и сам другой. Но он нравится Сумо так же, как и Хэнку. Конечно, как он может не нравиться — он же всегда приносит им вкусняшки!       Потом эти двое что-то выясняют. Сумо слышит обрывки их разговора. Хозяин морщит нос, ругается, но Сумо получше всех людей может чуять то, что чувствует его хозяин на самом деле. Хэнк… доволен. Опять притворяется, жадина.       — Зачем припёрся? — спрашивает.       — Я знал, что ты не пойдёшь в медпункт, — отвечает Коннор.       Затем он мимоходом отбирает у Хэнка вату и хозяйничает с аптечкой, трогает хозяина за кровоточащую рану, покрывает её чем-то вонючим. Фу! Неужели они не могут просто поговорить?       — А не похрену ли тебе?       — Будет обидно, если мой напарник заразится столбняком в Новый год. — В этой фразе Сумо слышит иронию. Собаки так любят иронию! Это значит, что людям хорошо.       — Ай, сука… — шипит Хэнк, дёрнув рукой, когда Коннор что-то делает с его раной. Но он тут же улыбается себе в бороду, и Сумо успокаивает зашевелившийся было в нём червячок настороженности. Улыбки — это хорошо… Тепло. — Что ты там притащил?       — Подарки.       — Фу. — Хэнк взмахивает перебинтованной рукой и закатывает глаза. — Лучше бы мы всю ночь торчали на задании.       Коннор раскрывает полотно, которое нёс в охапке. Пахнет смолой и свежестью. Какая зелёная штука. Ну-ка… Ай! Колючая! Нос щиплет.       Сильная рука оттягивает Сумо от противной колючки за загривок.       — Кто ставит ёлку в конце праздников? — спрашивает Хэнк, опять закатывая глаза. Вот-вот, думает Сумо, верно. Да ещё и такую колючую.       — Лучше поздно, чем никогда. В конце концов, это и есть твой подарок, — резонно парирует Коннор.       — Ну ладно. — Снисходительно махнув рукой, Хэнк приносит контейнер с блестяшками.       Друзья вешают блестяшки в спешке, и Коннор, пахнущий другой — лечебной, Хэнковой — вонючкой бросает фразу типа «осталось десять минут». А потом пахнущее смолой деревце становится блестящее. В том, как Сумо придирчиво наклоняет голову, глядя на свисающие с ёлки шарики и шершавки, ясно видно, что он таких причуд не понимает.       Хэнк хмыкает.       — Где ты вообще отхватил её? — спрашивает он. — Праздники почти кончились.       — У меня есть свои методы.       — Блин. — Хэнк вдруг хлопает Коннора по спине и говорит смущённо: — Ну спасибо. Вообще-то и правда выглядит… празднично.       А потом хозяин, совсем разулыбавшись, включает свою любимую машинку, которая вечно только и делает, что издаёт странный мелодичный шум. Наверное, сегодня этот шум праздничный, потому что Сумо редко слышит от проигрывателя что-то столь непринуждённое.       — А теперь подарок для Сумо, — говорит Коннор и вручает Сумо свой гостинец.       О, счастье! Это же говяжья кость! Значит, Сумо всё же не приснился её запах.

***      

      Вгрызшись в аппетитную, свежую, сводящую с ума кость, Сумо позабыл обо всём. Для него кроме этого подарка не существовало уже ничего: ни моргающей зелёной вонючки, ни Хэнка, щёлкнувшего крышкой от бутылки с пивом. Коннор открыл себе бутылочку с тириумом — за компанию, конечно, — и за десять секунд до нового года они с довольными лицами, сбивчиво и невпопад друг другу отсчитали секунды до полуночи. А потом с молчаливыми улыбками стукнулись своими напитками — пластик об стекло — и отпили от них с капельку торжественными взглядами.       Так они трое и встретили новый год: без лишних причуд и в компании, которая устраивала всех троих. Хэнк думал о том, что, в общем, не облезет, если проведёт новогоднюю ночь со своим напарником, а не в более привычном для него мрачноватом уединении. А Сумо грыз мясистую кость и не мог нарадоваться тому, какой хороший друг завёлся у его хозяина.