Джеффри, да я тебе отвечаю!

      Когда умер Коул, Хэнка захлестнула волна безумия. Она началась шоком, сменилась хлёстким отчаянием и переросла в слепящую темноту. Эти три стадии имели общее дарование: они вытягивали из Хэнка все силы, лишали его способности видеть свет. Идти на свет сквозь преграды может каждый человек, будь у него только на то хотенье. Хэнк растерял это умение. Вместе с Коулом его покинул единственный светоч, который мог бы тянуть Хэнка к любви и провидению. Полюс «жизнь» постепенно растворился, потому что Хэнк потерял к нему ориентир. В душе его остался только один полюс, и он утягивал Хэнка на свою сторону всесильно и беспрепятственно.       Хэнк не мог уйти следом за Коулом. Отныне они принадлежали разным мирам — и Хэнк хотел бы перейти в ту, другую фазу, но сделать это так скоро было невозможно. Водоворот, захвативший Хэнка после ухода сына, был не чем иным, как медленным умиранием. Всякий раз, когда Хэнк оказывался наедине с собой, к нему наведывался он, его мальчик. Хэнк явственно слышал, как он шепчет: «Тебе не уйти отсель, ты пойман крепко». Коул будто захватывал его, и Хэнку хотелось к нему. Коул был его домом. А когда Хэнк пытался бороться со своей скорбью, он становился ещё ближе к Коулу. Попытки найти свет привычным путём — зацепиться за земное — лишь подпитывали его душу горечью. Но Хэнк благословлял эту хватку: ему было больно, и само дыхание жизни будто бы замедлялось, и в этом поселилась последняя его благодать. Хэнк очень хотел вернуться домой…       Год, два — словно одна большая трясина, один огромный ночной кошмар. Из него хотелось выбраться, разрушить его оковы — и Хэнк обязательно преуспеет, он преуспеет. В плохих снах всё нечётко, и в душе Хэнка всё растворялось, и мир вокруг него терял силуэты, которые увидать-то можно только благодаря свету: мрак сгущался, и всё меркло. Только одно напоминало Хэнку о том, что он по-прежнему несвободен: одиночество, которое подпитывало его извне. Оно заменило Коула, оно подчинило Хэнка. Одиночество, скорбь — это константа, без которой не бывать ни одной отнятой любви. Только одним способом Хэнк мог покончить со скорбью и одиночеством. И знание того, что это взаправду осуществимо, было для Хэнка благом: если от чего-то можно спастись — не благо ли это спасение?       Возможно, Коул стал для Хэнка демоном: он тянул его ко мраку, но Хэнк считал, что мраком для него стала жизнь, и мальчик его был всё так же любим им. Хэнку ничего не стоило признать, что он застыл во власти Коула: он не стал бы отрицать ничего, что могло приблизить его к сыну, будь это даже его погибель… На третий год голос Коула стал множиться, и, может, Хэнк был безумен, но его сердце полнилось этим голосом. Коул звал его отчуждённо, грозил не прятаться, но Хэнк и не хотел прятаться. Не может быть там, за гранью, избытка голосов: они принимают в новый мир, а значит, становятся родными; голоса, что остаются позади, делаются чуждыми. Осталось совсем немного. Приди и забери!       Последние дни скорби — это болезнь, тягучая и безнадёжная. То, что за гранью — манит. То, что остаётся позади — отталкивает, и с этим, земным, можно бороться только одними силами: земными. Сколько их оставалось тогда у Хэнка? Достаточно, чтобы выдохнуть в последний раз. А потом распрямиться, свободным, протянуть руки и позвать: я больше не борюсь, отныне мы вместе.       Может, Коул стал погибелью Хэнка. Но Хэнк не мог этого признать: признать такое было бы для него сродни предательству. Его маленький мальчик не мог быть демоном, но он стал им: Коул — последний демон, который посетил Хэнка на его пути. Коул, в самом деле, был свят, и прежде всего он был свят в душе Хэнка. Но для всего остального мира Коул — лишь один из демонов, которым становятся подконтрольны смертные. Памятью о себе они тянут — на ту сторону. Там, за чертой, даже самая кроткая душа обращается в предтечу разрушения того, кто её любит. Этим демонам неведомы законы альтруизма и спасения: они затягивают скорбящих в свой омут, словно всесильные божества. Они повсюду — от них ни убежать, ни спрятаться.