Джеффри, да я тебе отвечаю!

      Когда Хэнк был маленьким, мама часто называла его ласково. «Рыба моя», «Рыбка» — эти слова, как и матушкин голос, до сих пор звучат в памяти звонко, будто не прошло трёх десятков лет после её смерти. Наверное, у Хэнка попросту хорошая память и чуткие органы восприятия, — не зря же он полицейский, в конце концов, — вот он и помнит всё так, будто оно было вчера.       Когда матушка называла Хэнка этими рыбьими прозвищами, она и вправду мыслила аналогиями. Однажды мама даже сказала, что он напоминает ей морскую рыбку: своими повадками и манерой поведения. Тогда Хэнку было странно слышать от неё такие рассуждения, а позже, когда у него самого родился сынок, он всё понял. Вообще-то после появления Коула ему многое стало понятнее.       А что в ней такого, в этой манере? Хэнк был спокойным и уравновешенным ребёнком, но — что так противоречиво — порой ещё и импульсивным. И чуть-чуть грубияном. Кажется, такой характер остался с ним на всю жизнь, но в детстве мама часто говорила Хэнку, что из-за перемен в настроении он очень уж смешной и милый. Рыбы ведь тоже такие — вот они спокойные и задумчивые, а потом кидаются куда-то, как будто их что-то торкнуло. У Хэнка тоже так иногда — вроде бы и тоска сосёт, а так неспокойно на душе, и хочется делать хоть что-то. Хотя бы работа в полиции этому способствует.       Сейчас, когда Хэнка пожирает депрессия и злосчастная аддикция, ему не до милых аналогий. Да в жизни не осталось людей, которые могли бы обращаться к нему ласково — но их и не хочется. Последним таким человеком был Коул, но его не стало, и теперь уже Хэнк не услышит даже простого «папа». Разве что вспомнит. И тогда голосок Коула снова зазвучит в памяти звонко и нежно — так, будто последний раз Хэнк слышал его не три года назад, а совсем недавно.