Так сильно влип

Истошный вопль привлекает внимание, когда Чэн проходит по коридору мимо знакомой двери. Остановившись, он передергивает плечами с легким раздражением, но после секундной заминки все же коротко стучит. Слышится едва уловимый, откровенно усталый отклик – и Чэн заходит внутрь, бесшумно прикрывая за собой дверь. Теперь вопль становится громче, нещадно лупя по барабанным перепонкам. Подойдя ближе, Чэн наконец переводит взгляд на сидящую в кресле маму. Против воли морщится. Лицо осунувшееся, слишком бледное, под глазами – тени, скулы болезненно острые. Глядя на нее вот такую, абсолютно измотанную, Чэн ощущает, как любой намек на раздражение в нем улетучивается, сменяясь беспокойством. Но даже сейчас его мама все еще невероятно красива – думает он с гордостью. Вслух же произносит: – Почему ты просто не отдашь его прислуге и не отдохнешь? – пусть и прекрасно знает, что это заведомо проигрышный разговор – мама по части упрямства может дать фору тысяче мулов. Если уж она приняла какое-то решение, никто не способен заставить ее передумать. Даже отец. Когда мама отрывает взгляд от вопящего младенца в своих руках и приподнимает голову – глаза ее, несмотря на общую усталость, оказываются ярко искрящимися, удивительно живыми. Наконец поймав в фокус Чэна, она фыркает непримиримо, едва ли не оскорбленно. – Я пока что в состоянии сама позаботится о своем ребенке. Не удержавшись, Чэн вздыхает – да, вот оно. Именно та реакция, которую и стоило ожидать. Упрямое же выражение лица мамы вдруг сменяется знакомой мягкой улыбкой, которой Чэн никогда не умел противостоять. Прижав к себе младенца теснее, она протягивая Чэну одну из рук. – Ну же, не дуйся. Иди сюда, – и Чэн, конечно же, послушно подходит. Бережно сжимает в своей руке ее ладонь – ставшую совсем хрупкой, будто пергаментной и полупрозрачной, из-за чего беспокойство в диафрагме разрастается до таких масштабов, что уже начинает ощущаться почти физически. Нахмурившись, Чэн решает продолжить гнуть свое – потому что кто-то обязан ее хоть немного образумить. Заставить хоть немного позаботиться о себе. – Так не может продолжаться, ты должна отдохнуть. Если я могу чем-то помочь… Резко заткнувшись, Чэн жалеет, что вообще рот открыл, когда взгляд мамы вдруг вспыхивает, и в ее глазах начинают плясать знакомые бесы. Это никогда не предвещает ничего хорошего. Никогда. – О, ну раз ты сам предложил свою помощь… Разве я могу отказаться? – с обманчивой сладостью и чуть нараспев произносит мама, а потом выпутывает свою ладонь из пальцев Чэна, перехватывает младенца обеими руками и… Протягивает его Чэну. – Подержи-ка своего младшего брата, а я и впрямь минут пять отдохну. Приступ паники захлестывает Чэна так быстро и с такой мощью, что не сбежать сию же секунду ему удается лишь потому, что ноги вдруг прирастают к полу. А в глазах мамы уже сквозит откровенное веселье, будто она абсолютно точно знает, что за мысли бродят сейчас в голове ее сына. Поджав губы, Чэн стискивает челюсть крепче. Он давно уже не ребенок. Он мужчина. А мужчины не бегут. Тем более от каких-то там… младенцев. Глубокий вдох. Медленный выдох. Губы мамы теперь неприкрыто дрожат – кажется, она едва сдерживает смех. И этот факт будит в Чэне уже его собственное упрямство, доставшееся ему, кажется, как раз от нее. Судорожно сглотнув, Чэн бурчит: – Ладно, давай его сюда, – и очень надеется, что тот ужас, который он испытывает, не отражается в его глазах. Судя по выражению лица мамы – зря надеется. Привстав, она начинает передавать младенца из рук в руки Чэну, предельно бережно и осторожно, по ходу напутствуя: – Вот так… Придерживай головку… Да, правильно… Спустя секунду этот раздражающий комок воплей, соплей и слюней уже оказывается в его руках, и Чэн замирает. Знай он, чем все закончится – в жизни бы в комнату не зашел! Мама же в это время совершенно безмятежно опускается обратно в кресло, и Чэн переводит взгляд на нее, больше даже не пытаясь скрыть собственную панику. – Э-э-э… – бестолково тянет он, но мама только предельно спокойно взмахивает рукой. – Уверена, ты справишься, – а вот для Чэна это один из редких случаев, когда уверенным он себя совсем не чувствует. Чэн вновь смотрит на младенца. Младенец смотрит на него… …и вопль вдруг умолкает. Становится так тихо, что Чэн может услышать гулкий стук собственного сердца. Кристально ясные серые глаза смотрят на него неожиданно внимательно, цепко – и Чэн дышит через раз. Он вообще шевельнуться боится, комок в его руках до того крохотный и хрупкий, что страшно либо сжать слишком сильно и раздавить, либо, напротив – сжать недостаточно сильно и упустить. Да его в жизни ничего так не пугало, как этот ребенок! Стыдно же, ну. – Ты ему нравишься, – доносится до ушей Чэна ласковый голос мамы, но он боится даже на секунду отвести взгляд от комка в своих руках. От… От своего брата. До этого комок был лишь источником воплей – что вызывало раздражение, и источником усталости мамы – что вызывало беспокойство. А теперь вдруг становится реален. Обретает собственные черты. Сложно сказать, на кого он похож больше, на маму или на отца – как тут вообще разобрать можно? – но у него смешной нос и эти пронзительные серые глаза, оттенком очень похожие на те, которые Чэн каждый день видит в зеркале. И это не должно ничего значить. Абсолютно ничего. Но паника в грудной клетке чуть-чуть притихает – пусть и не уходит окончательно, – и рядом с ней вдруг начинает ворочаться что-то новое, что-то совершенно незнакомое. А потом младенец вдруг вытягивает свою забавно пухлую руку вперед, чуть шевелит крохотными пальцами. И пока Чэн моргает, не зная, что ему с этим делать, детское лицо вдруг начинает кривиться, да так, будто еще секунда – и тишина опять взорвется воплем. Паника разрастается заново. Захлестывает. Собственными барабанными перепонками Чэн все еще дорожит, а ослабить хватку хоть немного и уж тем более освободить одну из рук он точно не в состоянии. И потому, за неимением других вариантов, Чэн немного наклоняется, так, что крохотные пальцы натыкаются на его нос. Секунда. Другая. И тишина вдруг действительно взрывается – но не воплем, как Чэн ожидал. А странным бульканьем, в котором угадывается смех. Чэн застывает. Странное и незнакомое ощущение в грудной клетке становится ощутимее, давит сильнее. Обрастает новыми оттенками, в которых испуганный Чэн при всем желании не смог бы сейчас разобраться. Младенец в его руках продолжает смеяться, смотрит на Чэна своими серыми пронзительными глазами так, будто тот – лучшее, что он видел в своей жизни. И – ох. Ох. Все же оторвав от младенца – от брата – взгляд, Чэн смотрит на маму совершенно обреченно. А у той в ответ – мягкая улыбка на губах и отчетливое понимание во взгляде. – Из тебя получится отличный старший брат, – с нежностью произносит она, и Чэн гулко выдыхает. Что-то внутри сжимается страшно и болезненно, когда он вновь смотрит на брата – и из всего невообразимого вороха, затапливающего ему грудную клетку уже до отказа, вдруг отчетливо выделяется одно, самое яркое, почти оглушительное. Отчаянное желание защищать. – Это все изначально было твоим планом? – хрипло ворчит Чэн в слабой попытке отвлечься и отыграть недовольство, вновь подставляя нос под любопытные детские пальцы. – И его еще подговорила, да? Сначала то, что он перестал вопить у меня на руках. Теперь еще это… – добавляет он, имея в виду кощунство, происходящее сейчас с его носом. Мама в ответ смеется: – Ах, если бы младенцев было так просто подговорить… Но, стоит признать, из Тяня вышел прекрасный союзник. Чэн бросает на нее возмущенный взгляд, но от комка в его руках тут же доносится жалобное хныканье – и он послушно вновь тычется носом в крохотные ладони. И пока мама продолжает весело смеяться, Чэн смотрит на своего младшего брата, ощущая прилив незнакомого ему тепла – и понимает, что влип. Так сильно влип.