До звезд перед глазами

Отражение в зеркале уродливо. Картман держит свитер задранным до подбородка, так легче разглядеть толстые бедра и складки жира на животе. От этого вида тянет блевать. Каждое утро и вечер Эрик проводит в ванной комнате, пытаясь найти в своём теле новые изъяны. Как неудачно, ему слишком похуй, чтобы пытаться что-то исправить, но не настолько похуй, чтобы не загоняться.  — Ты ведь помнишь, что сегодня важный день, поросеночек? — несется с кухни мамин оклик, своей неожиданностью заставляя Эрика резким движением натянуть свитер до середины бедра. Он просто ненавидит эти ее слащавые прозвища, но признает, что с ними можно смириться. С тем, что мать каждую секунду жизни пытается закормить Картмана до смерти, смириться нельзя. Эрик бросает последний брезгивый взгляд на зеркало и выходит из ванной. В гостиной уже накрыт стол: пирожки, булочки, бутерброды красуются на разноразмерных тарелках. Мама продолжает суетится у плиты, ставя в духовой шкаф пирог с рыбой. Она бросает через плечо короткий взгляд на сына, осматривая его одежду, и произносит:  — Садись, завтракай, мой поросеночек. Это все для тебя. — Картман знает, что она врёт. Сегодня к ним должен прийти ее хахаль, вот мать и вертится, стремясь выставить себя в лучшем свете. В гораздо лучшем, чем она есть на самом деле. Минутная стрелка часов замирает на двенадцати, ровно семь утра. Скоро выходить на автобус. Эрик стоит неподвижно у стола, чрезмерно погруженный в свои мысли, и конечно, миссис Картман тут же обращает на это внимание. Она всплескивает руками, а на лице отражется выражение ужаса и вселенской скорби.  — Эрик, дорогой, кушай скорее! Ты можешь опоздать к началу уроков! — женщина подходит к столу, берет булку, самую большую из всех, и пихает в ладонь сына. — Ешь, я жду. — она нависает над Картманом, вперившись в него взглядом.  — Я не хочу, мам, — пытаться отговориться бесполезно, мать не выпустит его из-за стола, если он не уничтожит хотя бы половину всех продуктов в доме. Вопреки всему, Эрик пытался сбросить вес, ограничивая себя в питании. Но вечно контролирующая мать не могла позволить этого, подкладывая за завтраком, обедом и ужином все новые и новые порции. В какой-то момент и сам Картман решал «да к черту» и сутками обжирался шоколадом или сливочно-сырной пастой, набирая с трудом скинутые килограммы в тройном количестве. Под суровым взглядом матери Картман проглатывает четыре булки и два пирожка с капустой, не различая вкуса. Пора выходить, он берет рюкзак и плетётся в прихожую. Застегивать куртку давно стало проблематично, застёжка-молния опасно трещит, грозясь не выдержать и лопнуть. Мысли о своей ущербности, разбивающие на куски преследуют до остановки. Там уже собрались Кайл, Стен и Кенни, последний почему-то дрожит в одной кофте. Картману не хватает ума просто спросить, что случилось, изо рта вылетает очередная шутка про родителей-алкашей. По взгляду Стена видно, что он своим ехидным подколом попал в цель. Лицо Кайла перекашивается от злости, и он выплёвывает ядовитое:  — Жиртрестов не спрашивали! — фраза неприятно бьет по самолюбию. Хотя о каком самолюбии может идти речь, если еще вчера перед сном Картман желал себе поскорее сдохнуть, чтобы не отравлять мир своим уродливым видом? Но он только усмехается, заметив подъезжающий автобус, и отвечает колким:  — Мнение поганых жидов тоже никому не интересно! Все, о чем думает Эрик, сидя в салоне, это острые крылья лопаток Кенни, выпирающие из-под кофты и тонкие предплечья. У него эти места давно заросли жиром. *** В шесть часов вечера в дверь звонят. По тому, как мать вскакивает с кресла и спешит в коридор, Картман понимает, что ее ёбырь наконец-то соизволил объявиться. Эрик, конечно, не выходит, чтобы его встретить, слишком много чести. Должно быть, такое проявление негостеприимства хахаль не оценил. Поэтому когда Картман по просьбе матери заходит на кухню (привычное «поросеночек» вызывает рвотные позывы), мужчина замечает:  — Оу, ты говорила, что у тебя есть сын, а не мини-свинья! — он смеётся, а у матери в глазах робкое недоумение. Она тоже выдаёт пару смешков, и Картману действительно хочется верить, что только из вежливости.  — Милый, это Джошуа, надеюсь, вы с ним поладите! — сладко щебечет мать, кладя ладонь на плечо мужчины и начиная поглаживать его бицепс через ткань рубашки. Эрик не отвечает. Все то время, пока миссис Картман раскладывает еду по порциям, за столом стоит тишина. Мать пытается прервать ее неуместными неловкими шутками, но вскоре сдаётся. Эрик утыкается взглядом в свою тарелку, когда замечает недвусмысленные переглядки матери и Джоша, и то, как его ладонь стекает ей на бедро. У Картмана едва хватает выдержки доесть ужин и не блевануть от этого зрелища. Как только тарелка пустеет, он с режущим слух звуком отдвигает стул и выбирается из-за стола.  — Ложись спать, сынок! — голос матери раздаётся, когда Картман уже на лестнице. Зайдя в свою комнату, Эрик бросает взгляд на часы. Половина седьмого. То, что от него пытаются избавиться слишком очевидно. Наверняка они будут всю ночь трахаться. Картман садиться за компьютерный стол, надевая наушники и запуская игру. Ухудшение зрения ему не грозит, живот мешает придвинуться к экрану вплотную. Чёрный экран с знаком загрузки четко отражает лицо, второй подбородок и щеки кажутся еще огромнее, чем в зеркале. Картман отмахивается от этих мыслей, шелкая кнопкой мыши, игра уже началась. Он отрывается от компьютера за полночь. Пусть дверь в комнату плотно закрыта, но она не заглушает стоны миссис Картман и шепот Джоша. Мерзко не только от того, чем они занимаются, тело матери наверняка такое же отвратительное и толстое, как и его. Тошнит еще и от осознания того, что весь этот жир она беззастенчиво демонстрирует. Кайл был бы в ужасе, если бы увидел Картмана без одежды. Тогда как для других Эрик был «идиотом», «мудаком», «сволочью», Брофловки отвечал на оскорбления вечным «отвали, жиртест». Мысли об этом еврейском ублюдке были уже привычны. Два года назад впервые поймав себя на том, что ищет взглядом его, только его, Картман испытал отвращение. Хотелось бы, чтобы это было правдой, и к отвращению не примешивались тонкой струйкой стыд и похоть. Запретность этих чувств сводила с ума, будоража сознание, но между ними стояла крепкая стена из презрения и двадцати семи лишних фунтов. Тогда и начали появляться мысли о своей ущербности, о том, «действительно ли он настолько отвратителен?» Винить нужно только себя, но это гораздо труднее принять, чем просто осознать. На вопрос «почему я начал задумываться об этом», находился простой ответ «все из-за этого жида». Единственное, чего добивался Картман, это превратить все прочие чувства (какими бы они ни были) в ненависть. Сейчас вспоминается только, что да, первые полгода жизни Кайла с того момента действительно стали адом. Видя его, Эрик давился желанием прикоснуться, вместо этого словесно выливая на Брофловски ушат дерьма и получая то же в ответ. А эта удушающая нежность, сдавливающая шею каждый раз, как Картман бросал на Кайла взгляд все не проходила. ** * Эрик был уверен, что этот Джошуа не выдержит в обществе матери и вечера, и не сомневался в этом до тех пор, пока спустя три дня миссис Картман не объявила, приобнимая мужчину на плечи:  — Поросеночек, у меня для тебя потрясающая новость! Мы втроём, ты, я и Джош поедем жить к нему в Вашингтон. Конечно, сначала это будет ненадолго, на месяц, мы должны будем освоиться, понять, сможем ли жить в таком большом городе. Ох, я так волнуюсь, так волнуюсь! — связанная речь быстро превратилась в едва слышное нервное бормотание. А у Картмана в голове было пусто, осталась только одна внятная мысль «и какого хуя? какого хуя меня не спросили».  — Я никуда не еду, — слова даже ему самому показались чересчур резкими, но забирать их назад не хотелось. Эрик, которого для этого разговора подловили в гостиной за игрой в приставку, отложил джойстик, встал с дивана и вышел из комнаты. Громко топая по лестнице, он в злости сжимал кулаки, не обращая внимания на разговор взрослых, едва слышимый с первого этажа. Когда мама через несколько минут поднялась к нему, Картман ничуть не удивился. На все ее уговоры, просьбы он отвечал «нет», которое с каждым разом становилось еще твёрже. Терпения у матери хватило на двадцать минут, после чего она встала и вышла из комнаты, притворив за собой дверь. Сразу же послышался ее надрывный голос, обращающийся к Джошу.  — Милый, он., — шорох. — может, ты с ним поговоришь? Я ведь не смогу оставить его здесь на такое долгое время, — всхлип. — одного! Голос Джошуа же наоборот был спокоен и сух, и при этом обладал способностью успокаивать и убаюкивать. Правда, должно быть, это действовало только на женщин за сорок, ведь вечно истеричная мать решила не закатывать скандал, а Эрик только раздражился сильнее.  — Ну что ты, дорогая. Шестнадцать лет — это уже возраст полностью сознательного человека. Он сможет о себе позаботиться, попроси кого-нибудь из соседей приглядывать за ним. Да и месяц — не такой уж и большой срок. Конечно, я поговорю с Эриком, но ни на что не расчитывай, — после конца фразы мать помолчала и согласно выдохнула «наверное, ты прав, дорогой». Дверь в комнату Картмана снова открылась, вошел Джошуа. Они обменялись презрительными взглядами, не успел мужчина открыть рот, как Эрик отрезал «я остаюсь». Выражение лица Джоша мгновенно сменилось с нейтрального на озлобленное, и фразу «ты специально расстраиваешь мать, а, жирный сученыш?» он произнес сквозь зубы едва слышно. Картману нестерпимо захотелось ему вмазать, но он, стараясь сохранять самообладание, ответил только:  — Вали из моей комнаты, уебок! — усмешка Джоша показалась гадкой едкой ухмылкой. Мужчина скрылся за дверью, обращаясь к женщине:  — Все будет в порядке, дорогая, не волнуйся. Давай, нам нужно собираться. — стук двух пар туфель по лестнице постепенно отдалялся. ** *  — Эрик, милый! Ты точно все запомнил? — миссис Картман, как всегда суетливо носилась по кухне, в сотый раз напоминая, что и где она оставила. — в холодильнике еда на первые три дня, деньги я кладу в комод, ты слушаешь меня, поросёночек, слушаешь? — все это уже порядком поднадоело, Картману хватило сил только поднять голову со стола, кивнуть и вновь уткнуться лбом в деревянную гладкую поверхность. Конечно, он все запомнил с первого раза, не идиот же. Сегодня его подняли в пять утра, и Эрик все еще мало что соображал, но даже в таком состоянии был поумнее большинства идиотов из его класса. Эти ленивые рассуждения снова были прерваны маминой просьбой. — Выйди в коридор, сынок, проводи нас с Джошем. И скорее, мы можем опоздать! — Картман лениво выползает из-за стола и плетеся в прихожую, огибая чемоданы. Когда уже с ритуалом вынужденных объятий и поцелуев покончено, мать вспомнила, что забыла свою сумочку в спальне и убежала наверх. Джош и Эрик остались наедине в молчании, как мужчина встрепенулся, словно вспомнил о чем то, и полез в карман. Картман поднял бровь, когда ему протянули еще хрустящую стодолларовую бумажку.  — Знаешь, твоя мать наготовила столько еды, что ею можно месяц кормить отряд солдат. А раз уж все это ты сожрешь за три дня, то тебе, конечно, не хватит тех денег, которые она оставила. Так что вот, возьми подачку и будь хорошим мальчиком, — Джош помахал купюрой перед его лицом. Безусловно, Картману хотелось свернуть ему шею, но отказываться от халявы он не собирался, пусть даже ему и предлагает ее такой ублюдок.  — Иди нахуй, мудак! — Эрик выхватил деньги из руки мужчины.  — Взаимно. Я уже успел узнать, как тебя здесь все называют, да, жиртрест? — абсолютная ложь. Такими словами бросаться в него может только Кайл, и только ему Картман за это не набъет рожу. Поэтому это так выводит из себя. Смазливое личико Джоша от кулака спасает только возвращение матери. Они втроём обмениваются последними неловкие прощаниями, и взрослые наконец-то скрываются за входной дверью. А Картман все еще зол. Почему все эти ублюдки обращают внимание на его вес? Почему не «урод», «скотина», «кусок дерьма»? «Выблядки, я стану в таким, что вы в жизни больше не посмеете назвать меня жирдяем. Сделаю так, что будете винить себя за каждое сказанное слово.» Эрик Картман никогда не бросает обещаний на ветер.