Сверхновая

— И почему вы оба считаете, что с ним что-то не так? — спрашивает Вэй Ин, подпирая щёку ладонью. — С тобой он так и не связался, но твой дядя же позвонил, когда он приехал. — Как раз именно потому, что не связался. Лань Хуань сидит, обернувшись в плед; сегодня он совсем на себя не похож: угрюмый, с жёсткой щетиной на волевом подбородке, короткие волосы сально блестят. Его переживания передались и Цзян Чэну, что, взмыленный, прикладывается к холодной бутылке газировки. — Почему ты носишься с ним, как с маленьким? — Вэй Ин недоумевает: слишком уж надуманным ему кажется повод нынешнего собрания. Втроём они сидят в маленькой уютной кухоньке в квартире Цзян Чэна, которую ему помог снять дядя Цзян по окончании школы. Вэй Ин же до сих пор живёт с родителями, совсем недалеко от особняка четы Цзян, в старом пятиэтажном доме. Несмотря на разницу в обеспеченности и истории, семьи Вэй и Цзян с давних пор дружны, почти неразлучны. Вэй Ин и Цзян Чэн на соседних горшках под столом сидели, когда их старшая сестра училась первым иероглифам. До сих пор у родителей есть традиция в каждую последнюю субботу месяца выбираться за город на шашлычки и общий котёл риса со свиным фаршем. У детей семьи Цзян и Вэй Ина есть особая связь, которую не потрепали ни подростковые драмы, ни драки, ни отстранения от учёбы, ни родительские наказания за шалости (тётушка Юй зовёт их «щенячьими выходками»), но в этот момент Цзян Чэн смотрит на Вэй Ина так, будто бы его слова оказались настолько не к месту, как слон в посудной лавке. Вэй Ин — не Вань Янь, и во рту у него нет жёлтой краски, поправлять уже сказанное он не собирается. Он собирается твёрдо стоять на своём: Лань Чжань — не ребёнок, которым зачем-то видят его Цзян Чэн и Лань Хуань. Не могут дети быть такими… Вэй Ин прикусывает нижнюю губу, когда мысли уплывают в пятничный вечер. И отводит глаза, чтобы никто не заметил блеснувшей в них похоти. — Со стороны это выглядит так? — Лань Хуань вынуждает Вэй Ина на себя взглянуть. — Сомневаюсь, что ты достаточно хорошо его знаешь, чтобы здраво оценивать что-либо касающееся него. — А мне кажется, знаю. И вполне неплохо. Лань Чжань очень очевидный, — возражает Вэй Ин и подтягивает указательным пальцем к себе мисочку с глазированным арахисом. — Он часто злится или раздражается, но слишком бессилен, чтобы это выказать. И гиперопека его тоже раздражает, но он ей не противится, потому что знает — тебя это заденет. А ещё он завистливый. Тоже хочет быть в центре внимания, быть «своим», но попросту не знает, как. Делает вид, что ему комфортно одному, а на деле… — Вэй Ин! — Цзян Чэн пытается его осадить и прерывает на полуслове. Лань Хуань тут же подхватывает: — Вы встречались раза три или четыре, как ты можешь делать такие выводы? — Да потому что если бы я плохо его знал, то не стал бы с ним спать! — не сдерживается Вэй Ин. — А секс — лучший способ понять человека! И после него я только больше убедился в этих выводах! В руке Цзян Чэна от непроизвольной судороги трещит под напором пластик. Лань Хуань разевает рот и резко бледнеет, но не силится что-то сказать. Лишь дрожит губами и стискивает краешек стола длинными пальцами. — Что?.. Что ты сказал? — если первое слово Цзян Чэн произнёс дрожащим голосом, то последнюю фразу рявкает до звона в ушах. — Ты в своём уме, Вэй Ин?! Кого ты ещё не затащил в постель?! Как у тебя… как у тебя совести-то хватило?! — он пышет первобытной злобой, у Вэй Ина сердце подскакивает вверх и изнутри бьёт шаманским жезлом по барабанным перепонкам. А Лань Хуань, схватившись за голову, бормочет: — После того, как он вкрашился в Сюэ Яна, я предполагал, что в долгий ящик он откладывать это не станет, но… Обычно А-Чжань благоразумен. — Да что не так-то? — Вэй Ина их реакция поражает: ну не конец света же, право! — Не можешь ты спокойно жить и радостно трудиться! — выплёвывает Цзян Чэн. — Правильно говорит матушка… — А что не так? Знал бы я, что Лань Чжань — Лань Чжань! — может быть таким горячим… Вот же курицы-наседки! Да только из яйца-то вылупился птенчик! — Но, погодите… — вдруг хмурится Вэй Ин. — Ты сказал «Сюэ Ян»? Лучше бы Лань Чжаню держаться от него подальше… — Это от тебя ему следовало держаться подальше! — вспыхивает Лань Хуань наконец, и резко поднимается из-за стола. Стул под ним противно скрипит, откидываясь назад, и падает на пол, едва не задев спинкой электрический чайник на тумбочке. — Почему это? Чем я по-твоему плох? — Вэй Ин раскрывает ладони у лица и медленно ведёт их вниз. — Да, я не образчик спокойствия, не богач и не родовитый, как Чэн-Чэн. Но всё получше Сюэ Яна буду. Лань Хуань гневно шлёпает его по ладони. — Да я бы в веру обратился, дозволь она обернуть время вспять! Ты — ошибка в жизни моего брата! Вэй Ин потрясён. Он не ожидал столь… резких слов от человека, одной улыбкой способного разогнать с небосвода тучи. Обычно Лань Хуань гораздо спокойнее и терпимее, хоть и нередко поддаётся на провокации Цзян Чэна и совершает с ним глупости сам. С чего же он считает глупостью то, что два взрослых человека доставили друг другу взрослое удовольствие? Теперь и Вэй Ин не на шутку злится: нередко на него сваливали на него любую провинность и выставляли его корнем всех бед. Чем он заслужил подобное отношение? Даже Цзян Чэн неодобрительно кивает головой, будто говорит: «Мне тоже это не нравится». — У Лань Чжаня сейчас трудный период, ты… ты не можешь играть с ним, как тебе вздумается! — давит из себя Лань Хуань и обхватывает рукой лоб. — Нужно было… постепенно, чтобы он… привык, прочувствовал… — Я знаю тебя, Вэй Ин. Тебе хватает смелости пробовать новое и двигаться вперёд, но ты же ничего не чувствуешь к Лань Чжаню. Вы просто занялись сексом, да, тебе понравилось, ему, наверное, тоже, но не трогай его больше, ладно? — Поздно… — говорит Лань Хуань. — Почему у вас могут быть романтические отношения без секса, а у нас сексуальные без романтики — нет? — вскидывает брови Вэй Ин. — Зазря вы на меня взъелись, я его не заставлял! Иначе не смел бы и на глаза вам показываться! Да и попробуй я его заставить… — закатывает глаза, видя неодобрение. — Рука у него тяжёлая, — и снова улыбается, мечтательно: синяки от пальцев Лань Чжаня всё ещё не до конца сошли со спины и бёдер. — Мы молоды, самое время проб и ошибок, когда, если не сейчас? — Знаешь, чем отличается секс от любви? — говорит Цзян Чэн тихо, уверенно. — Во время секса ты стараешься доставить удовольствие себе. А во время любви — партнёру. Когда ты возбуждён, твоё поведение… Сомневаюсь, что в тот момент ты думал о ком-то, кроме себя. Если всё действительно так, как ты говоришь, и инициатором выступил Лань Чжань… Ты мог просто ему отказать. — С какой это стати? Если мне предлагают — я беру. Можно даже сказать, что Лань Чжань меня использовал. — И ты сделал то же самое по отношению к нему, — Лань Хуань даже не смотрит в его сторону, разглядывая настенные часы. — Только между вами есть разница. Он даже не целовался ни разу, он неопытен, сам не понимает, чего хочет. Ты это всё прошёл давно, и тебе далось это легко. Ведь ты никогда не был изгоем, тебя не выставляли посмешищем, тебе не ломали руки, не заставляли жрать грязь, не удерживали в… — А-Хуань! — испуганно вскрикивает Цзян Чэн. Лань Хуань не слышит, наклоняется над столом, хватая Вэй Ина за грудки: — Ты нихуя в этой жизни ещё не знаешь, сопляк. — А-Хуань, постой. — Замолчи, А-Чэн, — его холодный голос пробирается внутрь, скребёт шипами-льдинками изнутри, заставляет ёжиться и дрожать. — Я не буду повторять дважды, ты, отродье, — глаза Лань Хуаня сужаются, линия челюсти напрягается, а скулы заостряются из-за сжатых зуб настолько, что, кажется, вот-вот рассекут кожу лица изнутри. Вэй Ин перехватывает его запястье и тоже поднимается, не разрывая зрительного контакта. — А-Чэн, тебе бы провериться на бешенство, вдруг это заразно, — Вэй Ин кривит губы и брезгливо стряхивает с себя чужие руки. — Хуань-гэ, поспокойнее нужно быть, а то ты так занят поиском виноватого, что можешь не заметить, как сам себя загонишь в патовую ситуацию. Никто не победит. Ни ты, ни я. Ни Лань Чжань. Вэй Ин сам не любитель говорить подобное, но в этот раз он устал выслушивать безосновательные наезды, и вторую щёку подставлять не будет. Лань Хуань, конечно, выглядит жёстко. Но на деле он жалкий и испуганный. Просто масочка к лицу неплотно прилегает, а Вэй Ин таких артистов уже немало повидал. — Хорошо, — в конце концов добавляет он в момент, когда ситуация может окончательно выйти из-под контроля. — Я понял, у тебя свои причины о нём заботиться. Но я всё равно считаю, что ты перегибаешь. Если Лань Чжань обратится ко мне ещё или, быть может, захочет попробовать по-серьёзному, ты меня не остановишь. Не запрёшь же в высокой башне, не выпустишь своего внутреннего дракона, верно? — позволяет просочиться в голос капле ехидства. — Ты чересчур опекаешь его! Я — не мерзкий подонок, как ты там себе успел навоображать! Я не принуждаю, я не кидаю, я не отмалчиваюсь от проблем! И то, что я не «так хорошо его знаю», — передразнивает он, — не значит, что я считаю Лань Чжаня «проходным», ставлю его ниже себя. Запал теряется. Договорив, Вэй Ин осознаёт, что он в смятении. Каждое слово, вылетевшее из его рта, не было им тщательно обдумано, всё произошло на чувствах. Вэй Ин, вообще-то, действительно по девушкам. А в сторону Лань Чжаня он ни секунды не смотрел с мыслью о том, что с ним, возможно, было бы неплохо встречаться. Пока тот не взглянул с желанием в глазах, и… с надеждой? Какое-то странное чувство преследует Вэй Ина последние дни, словно вокруг него что-то густое и тёмное, и — внезапно — мелькают яркие белые всполохи, и всё это он видел тогда в зрачках Лань Чжаня. Цзян Чэн прав, конечно. Это не совсем любовь; но эти слова так его задели, что, мысленно вернувшись к ним, Вэй Ин непроизвольно произносит, скалясь: — Тем более, Хуань-гэ, хочешь, расскажу секрет? Я сдерживал себя, чтобы не кончить слишком рано, пока не понял, что если не остановлюсь, он захлебнётся от удовольствия. Что это, как не забота, которой вы так тщательно подтираете свою совесть? От крепкой затрещины, ничуть не похожей на пощёчину, у Вэй Ина закатываются глаза и на мгновение исчезает слух. Сквозь жужжащий звон он слышит: — Эгоист и придурок! Вэй Ин только цыкает, благодарит за гостеприимство и выходит из этой проклятой квартиры, в которой люди плетут липкую паутину, чтобы обвить ею Лань Чжаня и задушить в нем всю его свободу. *** Лань Чжань выходит из поезда немного уставшим. У него ноют плечи — затекли, пока он дремал в неудобном кресле, — а ещё он включил телефон только за несколько минут до высадки и он до сих пор не перестал вибрировать, оповещая о пропущенных звонках и сообщениях. Вечером становится достаточно прохладно, и эта резкость температуры Лань Чжаня откровенно бесит. Три кошачьих хвоста он успевает насчитать, пока его не окликают знакомые, слишком уж радостные голоса. Наигранно радостные. Лань Чжань потирает переносицу, чёрная кошка ластится к его ноге, поэтому он не встаёт, пока к нему не подходят. — Ты чего тут? — вопрошает Цзян Чэн, стаскивая с себя рюкзак и пихая его брату в руки. — Мы тебя везде обыскались. Думали, ты уже ушёл. Мы опоздали, конечно, прости, — и плюхается рядом, оставляя растерянного брата стоять. — Вэй Ин сказал, что также вы попросили его и забрать меня. Почему вы здесь? — Лань Чжань немного склоняет голову в противоположную от Цзян Чэна сторону, почему-то ощущая какую-то недосказанность. — А-а-а, ну, у него дела… — лепечет брат, но Цзян Чэн говорит честно: — Мы с ним повздорили, так сказать. Не сошлись во мнениях. Так что и забирать тебя пришли мы, ведь ты наш друг и… младший, а не его. — Понятно, — кивает Лань Чжань. Ему не хочется вставать и куда-то идти. Он вымотан. Ему трудно. В поезде он только и думал о том, чтобы выбраться наружу, но как только он покинул поезд, на него внезапно накатила духота, которую не смогла развеять даже прохлада вечера. В голове крутилось всякое разное. Повздорили… из-за него? Да. Если бы Лань Чжань был ни при чём, Вэй Ин не забрал бы своё обещание встретить Лань Чжаня и отвезти его в общежитие. Иначе он обязательно бы приехал, ведь приехал даже тогда, когда был пьян. Лань Чжань покачивает головой из стороны в сторону, тошнота сдавливает желудок, лёгкие и сердце рёбрами, дышать становится труднее, поэтому Лань Чжань делает неглубокие короткие вдохи, и когда брат осознаёт, что Лань Чжань часто дышит, тот уже хватается за голову, сползает со скамьи, опускаясь на колени и, чувствуя слишком уж тяжёлую по сравнению с обыкновением руку брата на плече, опорожняет желудок. Прямо на остывающий асфальт. Чёрная кошка, блеснув в последний раз лоснившейся шерстью, с шипением отскакивает от него и скрывается из виду. — А-Чжань? — растерянно произносит брат, голос пропитан плачем, — что же, А-Чжань?.. Цзян Чэн вытаскивает телефон, чтобы вызвать скорую, вокруг них суетятся люди — парк рядом с вокзалом даже в такое время оживлённый. По ушам бьёт прерывающаяся линия звука стучащих колёсиков чемоданов. Пришельцы всё-таки напали на него. Да? Иначе почему он не может заставить себя пошевелиться? Невидимые прутья пронзили его тело, пригвоздив к земле. Изо рта течёт, запах — резкий, капает на футболку. Маленькие ножки в совсем детских ботиночках семенят за гигантскими, едва поспевая, зелень — Лань Чжань смотрит вперёд, но видит только обувь прохожих и коротко стриженный газон напротив. Ещё секунда и он оказывается во тьме. *** Знаете, что такое сверхновая? Это когда звезда начинает очень ярко сиять, а потом медленно её свет рассеивается. Сияние потихоньку сходит на нет, пока, в самом конце, после сверхновой не остаётся либо оголённого сердца звезды, либо чёрной дыры. *** День просто великолепный! Лань Чжань свежестью воздуха разносится по всему лесу вместе с переполняющим его счастьем. Он раскидывает руки в стороны то ли потому, что ему хочется обнять весь мир, то ли раствориться в этом состоянии, чтобы больше никогда ничего не чувствовать: ни зла, ни добра, ни неопределённости. Пахнет просто великолепно — прилесок, пышущий сочным цветом; любимая братом тушёная свинина с овощами; немного мховой сырости; шампунь или мыло с чем-то фруктово-мятным. Лань Чжань тонет в запахах, в каждую пору проникает трепет — он закрывает глаза, зная, что даже так окружающие его люди не исчезнут. Ни Не Хуайсан, протирающий очки, ни Чэн Сюань, не отрывающий рук от приставки, ни танцующий вокруг гриля Цзян Чэн с кусками говядины на шампурах, ни брат, развалившийся на спальнике перед палаткой, ни… постойте. Что… Что тут делает Сюэ Ян? Лань Чжань и так слишком много думал о нём в последнее время. О том, что внешне Сюэ Ян привлекателен до чёртиков, но в башке у него такая же придурь, как у Цзян Чэна и Вэй Ина. И что, конечно, их тянет друг к другу, как минусы и плюсы, но всё же Лань Чжань так и не решил, чего ему нужно от Сюэ Яна. Это всего лишь проклятая сублимация! Написанные в записной книжке «проблемы» даже спустя время не поблекли в его разуме. Лань Чжань ладонью пытается стереть слова со страниц, но не выходит, его недоразумение вызывает у кого-то смешок, раздавшийся позади. Резко, едва не упав, Лань Чжань отскакивает, разворачиваясь. Вэй Ин стоит, прислонившись к дереву и сложив руки на груди. — Эй, Лань Чжань, неужели я оказался настолько плох? Лань Чжань хлопает себя по щекам. Они пылают. Горячие объятия, долгие поцелуи, ритмичные движения, капельки пота по шее, влажный блеск на губах. Чередой ярчайшие картинки сменяют друг друга, Лань Чжань смущается. И делает то, что привык делать в таких ситуациях. Бежит. Бежит мимо Вэй Ина, прямо вглубь прилеска. Он пусть и густой, но небольшой, на этот раз Лань Чжань уверен, что не заблудится, пусть и не был тут ни разу. В спину доносятся крики Сюэ Яна — странно. Лань Чжань же забыл его голос. — Чжань-Чжань! Лань Чжань лишь сильнее зажмуривается и бежит, бежит, не останавливаясь. В ушах отбиваются секунды пульсом, и такие секунды гораздо быстрее обычных. — А-Чжань?.. Пожалуйста!.. Лань Чжань не может остановиться и обернуться. Позади то, чего он так не хотел. Выбор. Незнакомый, но привлекательный и подходящий ему по всем законам противоположностей Сюэ Ян, или близкий, но ветреный и нахальный Вэй Ин? Зов сердца или разума? Душа или плоть? Незнакомец и случайность или же… — Очнись, пожалуйста! А-Чжань! *** Просыпаться упорно не хотелось. Сон был пустым, но само состояние, в котором он находился, приносило облегчение. Ничего не чувствовалось. Ни лишних эмоций, ни затёкших конечностей, ни отваливающихся от долгого сидения на коленях ног. Ничего лишнего. Только приятная расслабленность в тишине и темноте. Но понемногу что-то снаружи до него добиралось. Первым настигают звуки. Шорох ткани, шарканье тапочек по полу, рядом — возможно, за окном, птицы. Потом все становится очень ярким — много светлого, выбеленного нарочно — занавески, постельное белье, медицинские халаты. Лань Чжань хрипит, в горле — сухо, всё внутри раздражено. Он откашливается, находит рядом полотенце и схаркивает в него. — Ты очнулся, — невесомый, лёгкий голос. Будто из него высосали всю энергию. — С пробуждением, А-Чжань. Это брат. Кто ещё мог бы быть на его месте? Лань Чжань морщится как от непрошенных слез. Ну явно же не Сюэ Ян или Вэй Ин, ха. Рядом, именно сейчас, мог бы быть только брат. Родители далеко — дальше, чем кто-либо может себе вообразить, дядя остался в провинции, и если бы не брат, Лань Чжань остался бы там же. Брат умолял дядю на коленях, чтобы тот дал согласие забрать Лань Чжаня в Тайбэй. Убеждал, что позаботится о нём, что у него в Тайбэе есть знакомые и связи, что они будут жить практически вместе, на расстоянии пары шагов, что будут ходить в один университет. Что никогда не оставит беде, что у них до сих пор есть мечта, которую пока не могут воплотить в реальность, но ради неё будут стараться. Брат говорил и говорил. Лань Чжань тогда впервые слышал, что брат на самом деле не собирался сразу после армии поступать в университет. Что не думал, будто бы у него с «секретом» из столицы что-то сложится. Что брат был готов оставить «секрет», и, если Лань Чжань не возмог бы, брат пошёл бы работать, чтобы снимать квартиру и жить с Лань Чжанем вместе. — Я чувствую себя нормально, — Лань Чжань пытается подняться. — У тебя была паническая атака, с которой ты не справился. А потом ты упал в обморок и не просыпался почти сутки. Ты шутишь? — ладони брата сжимаются в кулаки. — Ложись обратно, пока я не уложил тебя силой. Лань Чжань смеётся тихонько, но закашливается и снова схаркивает. — Ты озвучиваешь частые мои мысли, — говорит он, сам не замечая своего тусклого голоса. — Теперь эти мысли мои. Я позвонил дяде, он сказал, что не может приехать сейчас. Только в конце недели. — Нет, не надо… Всё в порядке, просто я сам себя накрутил, — Лань Чжань трёт лоб, отмечая, что из-за пота вся кожа грязная, а волосы слиплись. — Мне надо в душ. — Я понимаю, но пока постарайся отдохнуть, я принесу тебе влажных салфеток. Попробуй уснуть, завтра утром мы с А-Чэном заберём тебя. — Прости. Я — обуза. — Прежде всего, ты — мой младший брат и самый лучший друг. Уверен, если бы мне стало плохо, ты помог бы мне. — Да, но у тебя много друзей. Возлюбленный. А у меня, кроме тебя, никого. Я жалок, — шепчет Лань Чжань, закрывая глаза. — Я не говорил, но мне больно. Я тогда слышал твой разговор с дядей. Всхлипнув, брат сжимает губы в тонкую бескровную нить, а после влажными глазами смотрит на него с невероятным упорством: — А-Чжань, я так люблю плавать и так ненавижу тебя, потому что сейчас мы тут, а не олимпийской арене. Но, знаешь, нет никакого смысла быть там одному. Поэтому я жду тебя. Какой мне… — его голос дрожит, — смысл быть там — и без тебя? — Спасибо, — отвечает Лань Чжань, понимая, что, впервые с тех пор, как он сел в поезд, что увёз его от брата, ему становится тепло. *** «Странный» — как клеймо, сморщенным ожогом выплавленное на лбу. «Странный» — каллиграфическими линиями сложенное в иероглифы на спине олимпийки вместо фамилии. «Странный» — очерчивают незнакомые губы слоги в мнимом презрении. Да, Лань Чжань странный. И что с того? Он имеет право быть странным, он был тем, на кого возлагало надежды множество людей. Брат и дядя, команда, тренер, все они считали, что Лань Чжань сумеет взобраться на вершину. Но как же переменчиво мнение толпы — их шепчущее веяние давит даже если ты сосредоточен лишь на чём-то одном; для Лань Чжаня вода — божество, которому он жертвует аккуратно остриженные ногти и удалённые с тела волосы, минуты между пробуждением и отходом ко сну, все капли пота, что не высыхают на теле и этой водой не смываются. И, естественно, еретики, которые смеют осквернить его божество, должны быть наказаны. Сначала он был странным потому, что всего себя посвящал воде. А потом — потому что он слишком часто начал использовать язык не по назначению. Не для того, чтобы уточнить, как лучше делать разворот при брассе. Не чтобы понять, что такое вольный стиль. Не для того, чтобы ответить учителю домашнее задание. Не для кратких монологов на стандартные вопросы дяди «как дела в школе?» или «что нового в плавательной секции?». Не для обсуждения с братом прогулок, кино или книг. А для провокаций. Лань Чжаню действительно не нравилось то, какими взглядами его провожают; на тот момент он уже успел доказать, что чего-то стоит. Он и без этого не особо умел держать себя в руках — ох, просто спросите брата, — ему достаточно было одной искры чтобы разжечь пламя праведного гнева. Так случилось и в тот раз; можно ли назвать тот день роковым?