яблочный штрудель

яблочный штрудель – это кондитерское изделие из пресного, раскатанного слоеного теста в виде рулета с начинкой из яблок. макар липнет к холодной стене всем телом, покрытым мягкой испариной нетрезвости, и смеется. он удивительно взъерошенный и ненавистен самому себе, с тремором рук и коленей. внутри все бросается в жар и морозь, с секундной регулярностью меняя полюса – наркотики. «че ты, неженка, не будешь? мама не разрешает, дубина?» «чего бля? дай сюда, – давят на самое больное. – мудак.» в горло залили раскаленное железо, по крайней мере так кажется, когда первый затяг косяка заискивается во все щели его плоти. хочется до боли кашлять, до тошноты. до тошноты – звучит литературно, пока не встречаешься с этим в реальной жизни, хочется вырыгать легкие. «дерьмо.» – и затягивается еще раз, держит по секунд тридцать потомучтотакнаучили, потомучтотаксказали. и так правильно, если хочешь чтоб вставило. его чем-то поят, кормят и курят, что-то дают, давят на болючее «молодец, макар, сразу видно мужика» и больное. он проглатывает тошноту и слезы, давится и пихает в себя все, что дают. «да бля, ничего не берет» – говорит, а готов вырвать себе язык. «ты кого неженкой назвал, чувырлик?» макару тут не нравится, он гипнотизирует глубиной взора пиво в рубиновом стакане с видом, по меньшей мере, нострадамуса; с таким лицом, будто состоит в тайном обществе, а не случайно попал на секс-вечеринку. по ушам бьют биты скриптонита или тэнэйджа. что бы сказал отец? как бы смотрела мать? вокруг него снуют кисы и крысы, да такие расписные, что больше похожи на пасхальные яйца и кислотные настенные ковры, как под героиновым приходом. это оборот речи, он героин не курил и не нюхал, либо что там с ним делают. его все пытаются утащить к себе компании. что странно, ему все до пизды. он красив и высок, взросл и росл, статен и юн, ему все вы до пизды. до пизды. у него медвежьи глаза и обворожительная гризливская пасть. он целен, не глуп и смешен. он то, что им всем нужно. но всегда была кучка «но», которые заставляют щеки пунцоветь, едва тонкие женские руки трогают его шею и плечи. ему семнадцать. подростки. он отходит, в очередной раз кого-то от себя вежливо отпихивая, ведь у него крутит низ живота и ноги заплетаются, голова раскал- эмир выглядит богемно и эпатажно в королевском пурпуре света, рожденном из пианинно-шахматной череды инфракрасных и ультрафиолетовых ламп, особенно стоя помежь каких-то растений на балконе (на балконе свет розовый, потому что это не лоджия, это ботанически сад) и с сексапильной сигареткой между средним и безымянным пальцами. он смотрит куда-то, где макара нет и стопроцентно не видит его. но его видит он. будь это кто другой – илья бы не то что не заметил, не узнал бы, но ботанелло с милой мордашкой смотрится контрастно со всем происходящем, слишком вычурный и неправильный, в контексте с рядом сосущимися девчонками. немного выглядит как островок спокойствия, а у ильи – панические атаки. наркотики. часом ранее он даже не планирует пробовать, ему хочется яблочный штрудель в духовке и рассмешить сестру за кухонным столом за чашкой чая. вот такой вот он, семейный. он бы даже попешкодралил в школу, чем оставаться тут, но тут девчонки и пару симпатичных мальчиков, а еще он не закончил школу и у него скоро либидо выйдет через глаза и будет на орбите земли бороздить космос: он хочет трахаться. он хочет. он зовет. эмир, псина, с чего тебе тут делать? почему илья видит того здесь, почему тот должен видеть макара здесь таким? глаза колят друг друга и под дых перехватывает, солнечное сплетение становится лунным разъединением и селезенка жмется вон из тела: блять, вот бы не грохнуться. сука, как же плохо. снова поднимает взгляд на кашокова, в другом конце квартиры. близорукий болван пускает дым под потолок, а не в форточку – гений, – и не видит его все также. может, делает вид, что не видит. может, в таких местах это нормально. макара резко толкает пацан с жгучей шатенкой на спине. он с нелепым немодным хвостиком на затылке, она в шубе и купальнике. оба почему-то с вениками в руках. илья потирает плечо и нащупывает на кофте огромное мокрое пятно. это странно. в стаканчике содержимое, которое нарек он «бражкой», было внебрачным плодом любви вкуса муравьиных жопок и ослиной мочи. пищевой апогей суперкласса. гастрономический экстаз. как это вообще можно было пить – не понятно. половину он поразливал по горшкам с фикусами, бедные фикусы, а сам от силы сделал два глотка. остальное вычурным орнаментом покрыло его кофту. пролил. – вот блять, – не успевает спохватиться, дама с косичками, похожими на гадюк, утягивает его в поцелуй, притянув за мочки ушей вниз к своему лицу. макар окончательно не хочет понимать, что происходит. едва он успел развязать шнурки, как в него влили стопку текилы и всучили с благими намерениями пойло. хозяин квартиры? загадка. что тут есть? непонятно. какой стиль мероприятия? догадывается. есть ли знакомое лицо? определенно. макар включается в реальность и вежливо разрывает обмен слюнями, девчонка даже пахнет вкусно, но от вульгарности и пошлости хочется тошнить. – пахнешь пидором. – наконец, выдает она и скрывается за ближайшей стеной. – пахнешь блядью. – наконец, выдает и он, когда фигура медузы горгоны уже непонятно где и сколько прошло мгновений непонятно также. «сука.» ему было семнадцать и единственное, что он испытал – собственный кулак вокруг члена. красивые люди ему нравились и хер заинтересованно дергался, но как-то слишком уж сильно макар держал его поводья, не оставляя ни единого шанса, что этот скакун когда-то пригалопит в чью-то конюшню. аллегория понятна. не то от пива, не то от горгоньего дурмана-яда, но вдруг апогей «плохо» достигается. поплохело, да так, что гречка на ужин показалась организму лишней и что-то в желудке запротестовало рвотным позывом. болью в теле бросило его в холодные пот. – ты в порядке, макаров?