яблочный штрудель

– ты в порядке, макаров? – в метре от него фигура кашокова, озабочено хмурящая брови. – не сильно хорошо, – выдает, а мгновением позже думает, что все-таки хочет показаться крутым в его глазах. – галатей всяких понапихивают и травят честной народ. – словом, спихивает на то, что марихуана не лучшая в косяке, а не то, что его заправили первый в жизни раз. эмир смеется и поправляет очки. и протягивает в ладони какие-то фантики. – держи, земляничные. я всегда их ем, когда тошнит, мне помогает, – всовывает в чужую ладонь и сам закидывает сразу две. – но тебе лучше по одной. и макар берет. – не ожидал тебя здесь увидеть. эмир снова смеется и макар улыбается в ответ. – знаешь, я тебя тоже. часто бываешь? – и смотрит так, по-лисьи, хитро-хитро. – да, бывает иногда, – отвечает, улыбаясь, и надеется, что не прознает никогда, что впервые в жизни. музыка вдруг становится совсем-совсем шумной, бьющей по ушам и красотка возле колонок, выкручивающая громкость, хохоча воет. в ответ ей – улюлюканье толпы, готовой к танцу. илья с эмиром переглядываются и ботан тянет его за рукав. дорога до туалета промелькнула одним кадром, хоть его они искать поуспели. макара, когда тот посмотрел на себя в зеркало – на взлохмаченного, бледного и блеклого, – вдруг перетошнило. может, леденцовая земляничная панацея, но тут же захотелось кашлять и помереть к чертям, когда голова закружилась, а в глазах потемнело. – блять. – что-то бьет по мозгам до животного страха, и тянуче-карамельно-тепло отпускает с каким-то наслаждением. в уборной высокие потолки, кафель и эхо. ванная, куча мыл и сплошное бесконечное зеркало, даже на потолке. макар еле поднимается, но ничего не понимает. пред-инфарктное состояние какое-то. – тебе тоже чего-то подсунули? – спрашивает эмир, и у ильи все в голове складывается. не он один. он же первый раз, этот эмир. тут. умненький, хороший, нахохленный, чего бы ему петуху тут делать? эмир закидывает еще пару конфет и стекает вниз по двери ванной, и выглядит еще хуже его самого. макар раскусывает конфету. – кого бы мне еще теперь тут встретить? – по-вороньи захихикал голос с красными волчьими глазами его обладателя. макар ослеп и не видел ничего, кроме глаз. – что со мной? – спросил, пережевывая и еле выворачивая язык. затем, погодя, добавил, – где я? – где ты? ты в аду. все мы. – затем голос усадил его все также вслепую на бортик ванной и обволок в нетерпении. как минимум оплел колени и холодные-холодные мягкие губы его примкнули к собственным. макар в протесте замычал. конфету забрали. – меньше целуй незнакомцев и завязывай со сладким. гензеля и гретель сахар загубил, а тебя сгубит карамель. – карамель? ты кто, голос? – я? я волк. не называй меня только здесь по фамилии. – у тебя есть фамилия? эмир. – эмир. я тебя поцелую? – тебе можно. – вдруг очумело утверждает макар, но стыдливо и пугливо даже не льнет навстречу. второй поцелуй долгий и тягучий, со вкусом ягод и почему-то морозно-кислого онемения. какие-то волчьи лапы проходятся по его кофте и джинсам. макар думает, что это совсем не эмир, а цыган-воришка, иначе кто бы так хорошо пришпорил его коня и обчистил кошель? но это только староста, который приказывает ему ложится в ванную и оставляет все содержимое карманов своих и макара на стиральной машине. илья мягко падает в ванную, будто только ждёт разрешениях и сразу подгибает ноги, чтобы уместиться. он садится сверху, расставляя колени по обе стороны от талии – единственное место, где их можно поставить, и зашторивает ширмочку. ее края уже начинают желтеть от не самой чистой воды и ржавости водосточных труб, но сама эмаль снежно-белая, а ванна большая и удобная. возможно, макару она кажется, как и эмир ему кажется, и все вокруг кажется и не было этого на самом деле. эмир крутит замысловатые краны, развернувшись гибким позвоночником на все сто восемьдесят, пока на него самого не льется убийственные стрелы ледяной воды. ле-дя-ной, такой холодной, что изморозь их поцелуев кажется инферально-раскаленной. эмир вдруг дрожит, весь мокрый, как пудель после ливня, и крутит смеситель во все стороны света, пока она не становится приторно-ванильно-теплой, такой, как надо. он наконец поворачивается, хрустя позвоночником и смотрит так, через дождливо-залитые очки. макар тянется дрожащей рукой и снимает их с чужой переносицы. за ними – незоркие красные глаза, такие, будто под душем и не закрывал веки, и на том еще алее они кажутся. то, что глаза бардовые – только мерещится, морок иногда спадает и он видит темный шоколад, вместо крови. – мы зачем тут? – спрашивает, правда вдруг интересно. скользит вниз задницей и оба оказываются лежащими в жемчужной эмалированной лохани пластом, а не как до этого. считай, сидя было. так удобнее вдруг. – так у тебя же кофта в пиве. нужно застирать. – а, ладно, – все встает на свои места и все правильно, – ты прав. – и он прав, потому что да, кофта правда была в пиве. сейчас обе их толстовки в воде, да это лучше, чем до этого. руки макара почему-то ватно-автопилотно тянутся к чужой ширинке черных узких джинс и выпутывают стальную заклепку из петлички, кончиками пальцев тянет за змейку вниз и ладонью прилегает под чужой пояс, и дальше вверх, пока дотягивается кончиками пальцев до ключиц. поддевает рукой кофту. эмир рвется и кусает слюняво чужую руку, между большим и указательным пальцами. кусает, помогает себе вывернуться из красной толстовки и остается в одних только джинсах. одежда плотно прилегает к телу и надувается воздушными пузырями, намокая. его собственная – непонятно какого цвета, всех сразу и одновременно, просто убийственной крутая. эмир на нее когда смотрит, то впадает в состояние ужаса, но не в плохом смысле. и еще подташнивает, но тоже не в плохом смысле. потому и ложится на чужую грудь лбом, сгибаясь и дышит горячо и часто-часто. – у тебя случайно нет волыны? – волыны? пистолета, ю мин? нет. почему спрашиваешь? – у тебя ствол заряжен. – говорит, поднимая голову, а потом опускается не лбом, а подбородком и, выгибаясь в пояснице, прижимается уже всем телом, оттопырив задницу. трется. мудак. – а ты просто рад меня видеть? – да, очень. еще с балкона. – увидел всё-таки? – а как не заметить? бошкой потолок чешешь. я хочу, чтобы ты меня трахнул. – я люблю тебя. – и эмир целует его снова, сладко и медленно. конфет у него во рту больше и одну из них он дает макару. эта карамель ему по вкусу, определенно лучше любого штруделя. он мечтал о старосте с десятого класса, спустя две недели как тот пришел в их класс – хотел приглаживать ежик волос, протирать очки, хотел списывать, поддевать, трогать, касаться с м о т р е т ь. «макар, не хочешь ли ты набить себе на лбу бобровую плотину?» – мог спросить эмир. «что? нет, ебанулся? лол» – ответил бы ему макар. «а если я поглажу тебе коленку?» «здаров, мастер, как жизнь? смотри, тут такая ситуация, короче, бей мне бобровую плотину на лобешник, да посочнее, у меня сегодня намечается свидание» и вот он тут. не просто гладит колени, а трется бедром о его пах, да так пошло и вульгарно, что можно кончить в трусы, как тринадцатилетка, прямо несколько раз. вот блять-блять-блять. – а ты мне никогда не нравился. – улыбается эмир, отрываясь от его губ, и слизывает с кончика его носа каплю воды. капля эта – последняя. макар подрывается резко, до звезд перед глазами, и прижимает к себе старосту всем телом, стаскивая узкие мокрые насквозь штаны с чужой задницы. откуда-то выпадает блестящий квадратик гандона. из его заднего кармана. эмир выглядит удивленно-испуганно, но не рыпается и с уст его не сходит странная нервная улыбка. он отходит сам. вода постепенно становится холоднее, не то потому что кран задели, не то потому что у них температура разгоняется до четырехсот пятидесяти одного. – только нежнее, – шепчет он куда-то под челюсть и шумно, с кучей лишних движений и проблемой в ограниченном свободном пространстве, но поворачивается спиной. макар с м о т р и т. ему не только с м о т р е т ь надо, ему желается т р о г а т ь. в такие моменты животное возбуждение и хотелка вставить смешивается с глупой любовью, даже когда ее там нет. у него вдруг стискивается сердце от того, как сильно он любит эмира, и это не лечится. он не может поверить, что это правда, и что это перед его глазами. эмир дергает кран и вода снова становится горячей снова – четыреста пятьдесят два градуса. поднимается пар. руки бродят по чужому телу: ладонью давит по позвоночнику и опускается до ложбинки между ягодиц, оглаживает чужие бока и бедра, он даже не знает что делать, хоть сто раз видел это в порно. плоть и кожа напротив голубокровно белые, совсем юношеских, но даже так проглядывается начинающееся взросление, у него самого – такое же. макар стаскивает свою кофту, отбрасывает за бортик и возвращается, по-детски целует чужой уголок губ, челюсть, скулы, под ухом, словом, куда дотянется. – не смей медлить, я растянут, – приказом говорит чужой голос и у ильи окончательно срывает крышу. он раскатывает контрацептив по своему вставшему члену и упирается им в чужую мошонку с нетерпения. на глаза попадается жидкое мыло и свободной рукой он щедро выдавливает себе его на пальцы. везде пар, но для макара он есть молочным туманом, непроглядным и таинственный, у них краснеют плечи, щеки и спины от температуры, но как-то все равно. половина мыла с ладони и пальцев смывается, но илья не медлит, как ему и сказали, и только приставляет их к чужому входу. – вот блять, – за руку вдруг хватаются и, направляя, заставляют войти двумя фалангами. эмир даже не шипит и не сжимается, только томно дышит, а макар плавится. дальше он действует сам. там внутри должно быть что-то, что нужно как-то найти – на этом, хотя, знания заканчиваются. он кусает за чужое плечо и куда-то давит. – еще раз, сука, пожалуйста, – вдруг кричит эмир, и сжимается впервые, и сжимается так, что илье приходится мысленно думать о швабрах, алгебре и старых женщинах, потому что если нет, то он начинает думать о том, как мышцы могут сжаться вокруг его члена. о да илья, глубже, пожалуйста, глубже, вот так, о да илья, да, быстрее – вот то, что он хочет слышать. ладонь сама ложится на чужую шею и сжимает. пальцы выходят из чужого тела и макар приставляет головку члена. он входит болезненно-медленно, сильнее сжимая чужое горло с той же скоростью. недостаточно чтобы затруднить дыхание, но ощутимо-властно. – это считается за зоофилию, волк? – шепчет над чужим ухом. – только если у тебя на такое стоит, – стонет чужое тело и рука ильи ловит чужую вибрацию горла. это… возбуждает? непонятно уже, можно ли сильнее. эмир вдруг давиться и сжимается. – ты что, докторскую колбасу засунул? – пытается смеяться и от смешков, проходящих по всему телу, макар не выдерживает. слитным толчком до упора скользит в чужое тело с помощью несмываемой презервативной смазки и остатков мыла. – не путай меня, алиса. эмир выгибается сильнее, хватается за кран и смеситель, куда только может, явно не в первый раз и сам направляет куда двигаться. по нему видно – он любит медленно и нежно, он подставляется и рычит куда-то себе в локоть, упираясь лбом о стену. макар толкается, одной рукой переплетает со старостой пальцы на смесителе, а второй плотным кольцом двигает по чужому члену. блять, это полный пиздец.