Ты горишь

На крыше

Я обожаю это и испытываю неимоверное удовольствие. Это так волнующе, так классно, так будоражит кровь, что хочется дрожать, как стиральная машина во время отжима. Мне слишком хорошо. Это слишком хорошо. Рисовать слишком хорошо. — Эй! Ускоглазик, как поживаешь? Резкий и совершенно неуместный голос разбивает в щепки все красочные образы, кружившиеся в моей голове, и моё лицо мрачнеет. — У меня есть к тебе одно предложение. Достаточно заманчивое и клёвое Это секс? Это блять секс, я уверен на сто, нет, двести процентов. — Эй, ты меня слушаешь? — Пошёл нахер, онадагори* В ответ лишь смех. Короткий, недоуменный, нервный и облегчённый. Значит, не понял меня. — Если я прервал твоё свидание с новыми баллончиками краски, это не значит, что меня нужно посылать туда, где ты любишь бывать, — он распускает руки и обнимает меня со спины. Феникс скалится. Белозубая улыбка сверкает и напрашивается у моих кулаков нарядиться в красные одеянья. — Отпусти. — Мечтай. Я тебя еле нашёл, — с оттенком раздражения шипит парень, только крепче стискивая меня в своих объятиях. Так тесно. Он также себя чувствует, когда трахает меня после недели ожидания? Я молчу. Жду, что ему надоест и он потеряет интерес, хотя прекрасно знаю, что я своим сопротивлением и холодным отношением только подогреваю его интерес к себе, хотя, казалось бы, мы только трахаемся. Зачем ему что-то знать про меня, кроме имени и возраста? Меня даже это не интересовало, когда мы в первый раз во время перепалки между двух банд (да-да, именно там)встретились взглядами. Мы были в крови, в синяках и ссадинах. Накинулись друг на друга, выбивали зубы, выворачивали руки, давили ногами, а потом его член оказался на моём подбородке, и мы потеряли головы. Не помню, как мы выбрались, но после того глубокого минета и грубого секса мы стали друг другу помогать. Иногда… — Прошло 3 дня. Ты другую игрушку не нашёл что ли? — я смотрю на него оценивающим и презрительным взглядом. — С такой то внешностью? Интересно, ты мне пиздишь или ты мне пиздишь… Хм. Даже не знаю Как он меня бесит. Не то что бы я хотел с ним сблизиться или типо того. Просто меня бесил тот факт, что я в списке друзей торчу у него только для секса. — Я тебе не пиз- пи. Пи… Пи-пи. — он вдруг заикается и мнётся, не зная, как произнести правильно слово. Я смотрю прямо ему в глаза. — Не вру, короче! — тёмные руки всплёскивают в воздухе. — Я просто захотел тебя и… Но я уже не слушал. — Ты сам то понял, какую херню сморозил? — после всей длинной и душещипательной речи спрашиваю я, не забыв пропустить её мимо ушей. Феникс все понимает по дрожащим губам и взволнованным глазам. Моим глазам. Черт бы побрал меня пялиться на него, растерянного, волнующегося и к тому же заикающегося. Милашка. — Детка, я же знаю, что ты тоже хочешь меня. Как самоуверенно. Нагло. И бесвкусно. Мне нравится. — Хочешь засажу тебе в задницу без подготовки? Сучка любит члены особенно в своей заднице. Блять. Почему это звучит так сексуально? — Как и ты. Сучка, бегущая на запах знакомого члена всегда такая неугомонная. Что я несу? Нахуя я ему подыгрываю? Это мерзко. Это невыносимо мерзко и противно почти также, как поедание гнилой еды с огромнейшим удовольствием. Например, весёлых мухоморов или праздничных лисичек-предателей. Я даже не думал, что буду говорить такие извращения и возбуждаться от ответных. — Какой ты бесстыдник. В обтягивающих джинсах и со стояком. Как же он меня заебал. И в прямом, и в переносном смысле. — Не стесняешься своей проблемы и с серьёзной миной на лице испепеляешь меня взглядом, — снова эта обезоруживающая улыбка. — Да, я так и думал. Ты меня ненавидишь.

***

Дымно. Прохладно. И горько. Вкус сигарет никогда мне не нравился, но он успокаивал, убаюкивал, расслаблял. Все мысли, которые меня мучили, навязчиво кружившиеся в голове, словно ураган, вдруг останавливались, замирали как статуи и ждали своего неминуемого конца. Сигарета, словно скульптор, вытачивала образы, отстукивая молоточком по долото*, создавала мутные силуэты, выдалбливала кривые слова, а, источив, дула, чтобы все напрягающие образы испарились, стали пылью; чтобы рассыпались на мельчайшие кусочки, крошки пыли, и растворились в прохладном воздухе, обжигающим голые плечи, грудь, лицо. Голова совершенно пуста. Ни одной мысли. Ни одного напоминания о Фениксе, кроме его толстовки. Тёплой толстовки… К черту. — Ты че, спиздить одежду у меня решил? — пихает меня вбок тёмная рука и ласково обнимает за шею. — Больно нужна она мне. Просто замёрз, — я отвожу взгляд в сторону, не хочу видеть его хитрую рожу. — Какая прелесть. А меня согреть не хочешь? — я бурчу себе под нос проклятия, но сопротивляться не тороплюсь. — Что ты там бормочешь? Иди сюда. Какой же он назойливый. Раздражает. Вечно лезет, трогает, обнимает, целует. Ему секса мало? — Ты тёплый, — тихо бормочу я ему в шею, выплюнув комок слюней через его плечо. Феникс цокает и качает головой. — Ну что за поведение, чувак, — разочарованно шипит он, не выпуская меня из объятий, и начинает копошиться. — Эй… — он двигается только интенсивнее, а я злюсь. — Феникс! Что ты… — я вздрагиваю и хмурюсь. Чернокожий парень прямо перед моим лицом в своей белозубой улыбке зажал одну из моих сигарет и просил закурить. Он двигал губами, поднимая и опуская сигу, а я, одарив его презрительным взглядом, вынул сигарету из его рта. Удостоившись разочарованного «Эй! Я вообще то курить хотел!», я выплюнул сигарету куда-то в сторону. Наши глаза вцепились друг в друга, как какие-то десять минут назад наши тела. Мое было прижато к ледяной стене, а его прижималось к моему, заставляя дёргаться, громко и грубо стонать, впиваться ногтями в его спину и царапать её, закатывать глаза и наслаждаться грязными фразочками, вылетавшими из его гнилого рта. Рта Феникса. Рука схватила парня за кудрявые волосы, немного оттянула вперёд и опустила, чтобы доставить их обладателю боль и облегчить себе задачу. Другая рука накрывает смуглую щёку, поглаживая её большим пальцем. А губы сами тянутся туда, где им жизненно необходимо сейчас быть. Наши языки уже в сотый раз, наверное, блуждали по ртам друг друга, словно проверяли, не изменилось ли чего с момента их отсутствия вплоть до вкуса чужого рта. Дыхание Феникса было не очень приятным. Странным. Как будто он мне отсосал, хотя в рот не брал никогда, каждый раз оправдываясь чем-то вроде: «Я ж не давалка, чтоб сосать тебе», но все равно брал. Когда я хотел ударить его по яйцам. — У тебя рот на вкус как сперма, — я вздрагиваю и, нахохлившись, пилю Феникса осуждающим взглядом. — Когда я проглотил и ты меня поцеловал, выёбываться нужным ты не посчитал, — неожиданно сам для себя рифмую я, а чернокожий не оставляет это без внимания. — А ты поэт, я смотрю, — насмешливо подмечает он, и я хочу его ударить. — Не смотришь, а слышишь. — Я сейчас буду иметь, — и снова ухмылка. Прекрасная, наглая, хитрая, как у лисы, ухмылка, которую я обожаю целовать. — Как в английском? I have two friends. I have lovely parents. I have sex-* Я начал демонстрировать свои небольшие познания в английском, которые приобрёл не так давно, и, кажется, этого хватило, чтобы свести с ума этого парня. Я чувствовал тяжесть губ на своих, и мне это нравилось. Я с наслаждением отвечал на грубый поцелуй, кусал чужие губы до припухлостей, хватал чужой язык губами, пропуская в свой рот, сложившийся в трубочку, сосал, лизал, целовал и цеплялся за чужое тело, дабы не упасть. Мимолетно ощущалось чувство падения, ноги на секунду переставали держать, но когда руки хватались за горячую смуглую грудь, сжимали её и массировали, земля под ногами начинала ощущаться более отчётливо.

***

— Не упадёшь? — я робко машу головой в разные стороны, хмурюсь. — Больно? — я снова машу головой. — Если будет больно, скажи, что любишь меня, — я пилю Феникса взглядом. Его самодовольная рожа понимала, что я этого не скажу и буду терпеть боль, буду терпеть все, что он будет со мной делать, потому что знает, что я в порядке, пока не скажу «стоп-фразу». Я молча киваю и сразу же издаю звуки напуганной змеи, жмурюсь, хочу, чтобы он остановился, но он продолжает вводить в меня свои 20 сантиметров и не собирается передохнуть. Я впиваюсь ногтями в его спину в отместку за боль при входе, а он грубо насаживает меня полностью. Я кричу. Громко. Рядом слышу сбивчивое дыхание и ловлю себя на мысли, что хочу задушить его обладателя. На глазах выступили слезы. Я вытер их о шею темнокожего, принялся ждать. — Иди сюда, я подниму тебя. А то спадёшь ещё, — бубнит он себе под нос и подхватывает меня за бёдра, поднимая выше. Я оказался между горячим телом и ледяной стеной, и этот контраст взбудоражил меня так сильно, что я простонал. Протяжно. Грязно. Мокро. Феникс опешил и сперепугу толкнулся мне в зад, отчего моя спина выгнулась дугой. — Ох! Извини-извини. Я не хотел. Случайно- Заткнись. — Еби. — А? — Еби меня уже. Че ты как с бабой возишься, — горячо рычу я, только что простонавший как течная псина, на что я плевал с высокой колокольни. И он начинает. Начинает долбиться в меня, как умалишённый, как чёртов псих. И ему срать, что он так тяжело дышит, с таким усилием шлёпает бёдрами о мои, дёргается время от времени и жмётся ко мне так сильно, что я сам готов задохнуться. Мне тоже плевать. — Блять. Трахни меня как суку. Как последнюю шавку. Я хочу чувствовать твой хуй каждую секунду в своей заднице. — Ты обожаешь мой хуй, шлюха, — тяжело дышит он, располагая свой подбородок у меня на плече. — А ты мою задницу, пидор, — и кусая меня за шею. Я вздрагиваю, впиваюсь пальцами в его волосы, сжимаю их в кулаки, путаю, пытаюсь отцепить от себя этого вампира, но не выходит. Тогда я решаю действовать радикально. — Остановись, — хрипло шепчу я, а ответа не получаю. — Остановись, я сказал, — снова игнор. — Ос-та-но-вись… Я уже не выдерживаю. Я хватаю парня за волосы и оттягиваю изо всех сил назад. Не поддаётся. Я замахиваюсь и бью его по затылку с криком: «Я сейчас тебя выебу, если не прекратишь!» и он прекращает. Потому что ебу я жёстче, сильнее и больнее. Ему не очень нравится. Неженка. — Всё-все, я понял тебя, понял. Не обязательно было орать. — его голос звучит слегка обиженно, а мой раздраженно: «Ты по-другому не понимаешь или не хочешь понимать». В ответ он лишь молчит, вяло двигает бёдрами навстречу моей заднице, уже без энтузиазма и говорит: «Попрыгаешь сам?». Я давлю ему на лобок и резко насаживаюсь, чувствуя сразу же горячую жидкость, заполняющую мой проход. Глаза закатываются, лицо становится краснее клубники, а дыхание распирает. — Мог и мне подрочить ради приличия. Мудак.