Сердце демона

      Крупные частые хлопья снега тихо падают с неба, укутывая белым одеялом улицы, дома, деревья и торопливо снующих в предновогодней суете людей. Петербург нарядно сверкает огнями, переливается гирляндами, манит дразнящими ароматами горячего кофе и свежей выпечки. Такой праздничный, морозный, непривычно яркий. Он хитро щурится светящимися окнами, перебирая в памяти легенды проспектов, сказки дворов-колодцев и готовится к чуду. Ведь в такую ночь в них особенно хочется верить!       Серёжа своё чудо собирает сам, по кусочкам: оглядывает широко распахнутыми васильковыми глазами родной город, умильно морщится от садящихся на лицо снежинок, вдыхает знакомые запахи, ловит праздничное настроение, готовится в радостном предвкушении.       Ёлку получилось найти живую, небольшую и ладную, с пушистыми, с голубым налётом, лапами и потрясающим запахом смолы и хвои. Да ещё и рядом с домом и не «замороженную», прямо сейчас бери и наряжай. Как раз то, что нужно!       Серёжа топчется у двери, постукивает ботинками друг о друга, сбивая налипший снег с рифлёной подошвы. Осторожно прислонив к стене перевязанную бечёвкой ёлку, стягивает варежки, дышит на успевшие закоченеть пальцы, с трудом попадает ключами в замочную скважину.       Прямо с порога его обволакивает жаром прогретого жилья, словно кутает в пушистый уютный плед, и Серёжа расплывается в счастливой улыбке, тянет с головы моментально покрывшуюся искрящимися капельками шапку, разматывает непомерный фиолетовый шарф и блаженно вдыхает.       Квартирка эта небольшая и в не самом престижном районе, но, насколько это возможно, уютная, вся пронизанная теплом и счастьем. Потому что своя! Потому что их! Потому что не нужно делить с кем-то ещё, лишь друг с другом. А делить друг с другом горе и радости, кусок хлеба и крышу над головой это так естественно, так единственно правильно, что по-другому даже никогда и не думалось. Даже сейчас, когда Серёжа учится в Москве, а Олег проходит службу под Петербургом, этот тихий уголок остаётся их маяком и якорем, местом, где тебе всегда хорошо, потому что это твой дом, твоя семья, место, куда хочется возвращаться снова и снова.       Вот и Серёжа сегодня вернулся домой, чтобы встретить новый год вместе с Олегом. У Волкова увольнение будет ближе к вечеру, так что вся предпраздничная подготовка пока на Разумовском. На традиционный Оливье рассчитывать, конечно, не приходится, готовка — это прерогатива Олега, Серёжиных же кулинарных талантов обычно хватает только на яичницу и «Доширак» с сосисками, но разве это сейчас главное? Да и не простит Олег, если Серёжа спалит его с любовью обустроенную кухню. Точнее простит, конечно, Волков вообще не способен долго сердиться на Разумовского, но расстроится, а расстраивать Олежу в такой день ой как не хотелось бы. А вот установить и нарядить ёлку Разумовскому вполне по силам!       Во всяком случае он так думает, до тех пор, пока не извлекает на свет ящик с инструментами и несколько деревяшек. Конечно, не смотря на вид человека исключительно интеллектуального труда и почти аристократически длинные пальцы, молоток Серёжа держит в руках далеко не первый раз, только вот крестовину для ёлки до этого дня приходилось собирать не так часто, практически никогда. Задача!       Разумовский сидит на полу, хмурит брови в задумчивости, прикидывает, как быстрее и лучше сложить сей новогодний пазл. Воздух прямо перед ним густеет от напряжения, собирается в плотную тень, вырисовывая очертания фантастической мужской фигуры. Птица тихо материализуется напротив, сидит на корточках слегка приподняв и разведя за спиной крылья, с интересом вглядывается в происходящее.       — Скворечник решил сколотить, птенчик? Похвально, — мягко тянет он, царапая острым коготком деревяшку. — Только вот, не сезон, тебе не кажется?       — Это не скворечник, а крестовина.       Серёжа сосредоточенно прикладывает рейки друг к другу, пытаясь представить будущую конструкцию, прищурившись, смотрит на своего пернатого двойника через перекрещенные деревяшки.       — Свят, свят, свят! — Птица в притворном ужасе хлопает длинными ресницами и почти крестится. — Меня что ли изгонять собрался? Не трать время, родной, — клыкасто склабится, — не поможет! Хочешь, мы с тобой даже святой водички на брудершафт хлебнём? Хотя, я бы лучше святой водочки! Такая вообще бывает, ты не в курсе?       — Я не верю в бога, ты же знаешь, — отмахивается уже привыкший к подобным шуткам Разумовский.       — Хм… — Птица задумчиво постукивает себе когтем по нижней губе, — а зато в демонов веришь!       — Я не верю, а живу с одним из них.       Серёжа со вздохом откладывает деревяшки и достаёт смартфон: Ок, Google! На экране быстро появляется подборка видеогайдов по сборке крестовины для ёлки.       — С кем это?!       Напрягается Птица и ревниво топорщит перья на плечах, но Разумовский не ведётся:       — С тобой.       — А я демон? — Птица выглядит удивлённым и даже слегка озадаченным; склоняет голову на бок, азартно заглядывает в глаза, в ожидании ответа.       — А разве нет? — рассеяно бросает Серёжа, найдя, наконец, подходящий гайд.       Птица лишь игриво пожимает плечами:       — Откуда же мне знать, птенчик? — мурчит он медовым голосом. — Тебе виднее!       — Помог бы лучше, хтонь пернатая! — фыркает Разумовский, убирая телефон в карман.       — Оу, наш гений нуждается в помощи, а Олежи рядом нет! Какая неприятность! — довольно язвит хтонь. — А зачем тебе это вообще?       Всерьёз ухватившийся за гвозди и молоток Серёжа своей решительностью немного отбивает желание хохмить и вызывает неподдельное любопытство.       — Ёлку буду ставить, — поясняет Разумовский.       — Ё-о-о-о-лку? — задумчиво выдыхает Птица. — С огоньками?       И его золотистые глаза сами начинают светиться от предвкушения.       — С огоньками, — слегка улыбается Серёжа. — Так как, поможешь?       — Я люблю огоньки! — мечтательно улыбается Птица, слегка обнажая клыки.       — Ну вот и помогай! А то у нас мало времени!       На улице продолжает мерно падать снег, наметая во дворе сугробы и путаясь под ногами у прохожих. Кто-то нетерпеливый запускает первые петарды, лают собаки, детвора повизгивает на обледеневшей горке. Сумерки сгущаются всё больше, и тёмных окон становится всё меньше. А в небольшой квартирке на пятом этаже два таких похожих и таких разных рыжеволосых парня пытаются придать ёлке устойчивое вертикальное положение.       Серёжа раздражённо собирает мешающую длинную шевелюру в хвост, тянет изо рта очередной гвоздь; Птица же упорно заправляет огненные пряди за ухо, шипит, втайне тоже мечтая о резинке, указывает чёрным когтем место, куда нужно забивать. Тонкое основание дерева постепенно ощетинивается гвоздями и подпорками.       На очередном замахе по блестящей шляпке молоток предательски подводит и соскальзывает, обдирая кожу на пальце. Серёжа всхлипывает, трясёт рукой, выплёвывая несколько непечатных выражений, тянет в рот поврежденную фалангу.       — Рождённый кодить, долбить не может! — язвительно комментирует Птица.       — А фы фам попфробуй, раф такой фумный! — не вынимая пальца огрызается Разумовский.       Птица оскорблено выгибает бровь, ловко цепляет когтистой лапкой гвоздь и флегматично всаживает его одним ударом молотка почти по шляпку.       — Офигеть! — поражённо выдыхает Серёжа, и даже перестаёт от удивления обсасывать палец.       — А вот если другой стороной молоточка, то и в висок можно, — хищно скалится Птица и тут же меняет выражение лица на заботливо-сочувственное: — А что пальчик? Болит? Так давай я ранку поцелую и всё пройдёт! — елейным голосом обещает он, подаваясь вперёд.       Разумовский только косится подозрительно и слегка отстраняется:       — Сдурел, да? Укусишь ещё.       — А в детстве помогало! — философски пожимает плечами Птица. — Ну как хочешь! Пластырь там?       Серёжа утвердительно кивает, и через пару мгновений пернатый двойник уже сидит перед ним на коленях и крайне бережно и осторожно, чтобы не зацепить когтями, заклеивает ранку белой полоской.       Разумовский задумчиво хмурится, наблюдая за процедурой, за колдующими над ним руками-лапками в коротких чёрных пёрышках, недоверчиво ощупывает пластырь на своём пальце.       — Что-то не так, птенчик? — тихо спрашивает Птица, поднимая взгляд.       — Знаешь, я за столько лет так до конца и не привык к тому, что ты можешь быть не только мной, или иллюзией, но и почти материальным, — признаётся Серёжа.       Птица улыбается немного лукаво и довольно, от чего в глубоких золотистых глазах начинают плясать искорки:       — Я абсолютно материален, родной мой! И тем дольше, чем больше тебе это нужно, чем больше ты этого хочешь!       — Сейчас я просто хочу установить ёлку! — обречённо вздыхает Разумовский.       Спустя несколько ударов молотком, ёлка, наконец, уверенно и прочно замирает макушкой вверх, без риска падения на бок.       Серёжа и Птица, синхронно склонив к плечу практически одинаковые рыжие головы, с многозначительным молчанием оценивают результаты своего труда.       — Птенчик, — Птица, задумчиво покусывающий кончик когтя, первым прерывает молчание, — почему у меня такое ощущение, что это дерево стоит на костре святой инквизиции?       Разумовский в очередной раз скептически окидывает взглядом торчащее из конусообразного вороха хаотично прибитых деревянных брусочков основание ели и ассоциации Птицы становятся ему совершенно понятными.       — Ох… — печально вздыхает Серёжа, почёсывая огненную макушку, — давай, может, просто мишурой прикроем? Ну, чтобы не так заметно?       Птица ещё больше склоняется на бок, по-кошачьи выгибая позвоночник и слегка вытягивая крыло, пытается рассмотреть получше.       — А может это знак, и нам действительно стоит её сжечь? — с надеждой в голосе интересуется он.       — Ага, сжечь ёлку и квартиру вместе с ней, — фыркает Серёжа, — и тогда, когда мы закончим учиться, и нас выселят из общаги, то обе наши задницы, моя голая и твоя пернатая окажутся под мостом, прямо на холодной земле!       Птица какое-то время, обдумывает полученную информацию и, в итоге, решительно мотает головой:       — Нет! Мне не нравится! Ты так простудишься!       — Тогда хватит с тебя и электрических огоньков! — резюмирует Серёжа и идёт доставать коробку с игрушками.       В углу уже стоит пакет с мишурой, гирляндами, и несколькими новыми шарами, но самая большая ценность бережно хранится на шкафу.       Несколько лет назад, при разборе школьного «склада» ребятам достался ящик списанных ёлочных украшений. Ну как достался? Просто сказали вынести на свалку. В школу закупили новые игрушки, в едином, как это стало модным, стиле, а старые, битые, поломанные было решено выбросить. Олег тогда долго хмурился, рассматривая стеклянные фигурки, большей частью ещё советские, облезлые, со сколами, и как-то тяжело молчал. Потом только сказал, что дома у них были такие же.       Серёжа настоял перебрать их все. Набралось около десятка в приличном состоянии, именно они и лежали теперь в коробке, бережно упакованные в бумагу.       Разумовский закатывает рукава растянутого свитера, достаёт их с Волковым сокровище, с особой осторожностью разворачивает каждую игрушку, освобождая от обёртки и извлекая на свет.       Любопытная физиономия Птицы немедленно появляется над плечом.       — Какие блестяшки! — восхищённо выдыхает он, следя горящими глазами за чужими руками. — Смотри, птенчик, это ты!       Птица тянет руку и упирает тёмный палец в золотисто-оранжевую лисичку.       — Осторожнее! — почти испуганно просит Серёжа, на что Птица лишь снисходительно обнажает кончики клыков в лёгкой полуулыбке.       — А это я! — бархатным голосом продолжает хтонь и довольно щурит янтарные глаза.       Разумовский с сомнением рассматривает со всех сторон коричнево-охристую совушку, бросает беглый взгляд на своего пернатого двойника, загипнотизировано взирающего на блеск глянцевых красок и глиттера, коротко усмехается:       — Это сова, а ты — сорока!       — Я ворон! — серьёзно поправляет его Птица.       — Всё равно, одно семейство!       — Да, но воронов блестяшками, почему-то, не делают, — опечаленно вздыхает Птица, — так что придётся побыть совой! — и, радостно встрепенувшись от пришедшей на ум идеи, добавляет: — Повесь их рядом!       — Лучше гирляндой займись! — фыркает Серёжа.       — Я займусь, а ты повесь! — с нажимом повторяет Птица, отправляясь на изучение пакета с мишурой.       Разумовский обречённо качает головой и принимается неторопливо развешивать игрушки на еловые ветки, стараясь делать это равномерно и максимально эстетично. Останется ещё развесить огоньки, мишуру, выставить на стол мандарины, конфеты, шампанское, сделать хоть какие-то бутерброды, а там уже и Олег придёт, а вместе с ним и настоящий праздник! Ведь Волков — это счастье, тепло, уют и бесконечное ощущение покоя, по которым он уже успел так соскучиться!       Смартфон настойчиво вибрирует в кармане, и Серёжа блаженно улыбается, глядя на экран и торопливо принимая входящий вызов:       — Привет, Олежа! Ты скоро? Я так соскучился! Уже не терпится тебя увидеть! — с ходу тараторит Разумовский.       — Привет, Серый! — Волков в трубке звучит тускло и безрадостно. — Да, я тоже. Серёж, тут такое дело…       И Серёжа моментально напрягается от нехорошего предчувствия.       — Что-то случилось, Олеж? — осторожно спрашивает он.       — Серый, я не смогу приехать.       — Но как же это? — ошарашено лопочет Разумовский. — Почему?       — Ну вот так, — и Серёжа почти видит, как Олег, словно извиняясь, пожимает плечами. — С наряда сменился, а увольнение отменили. Здесь ещё и замело всё.       — Ты натворил что-то? — Разумовский нервно прикусывает губу.       — Нет, — спешит успокоить его Волков, — я тут не один такой невезучий.       — Тебе же всегда везло! — словно это может быть сейчас хоть каким-то аргументом.       — Всё когда-то бывает в первый раз, — слышно, как Олег вздыхает. — Ты не расстраивайся, Рыжик, может меня ещё отпустят до твоего отъезда, тогда и увидимся. Только пообещай не переживать сильно и поешь чего-нибудь обязательно!       — Хорошо, — сглатывая на вдохе колючий комок.       — Я ещё позвоню. С наступающим, Серёж!       — С наступающим, Олежа.       Серёжа опускает смартфон и обессилено оседает на диван.       Вот и всё.       Душа, словно тонкий стеклянный шар, падает вниз, несколько раз жалобно подскакивает от пола, и разбивается, разлетаясь на сотню мелких ранящих осколков. Краски вокруг выцветают и блёкнут, а дом мгновенно теряет уют и тепло, вытесняемые холодом и одиночеством. Какой теперь смысл во всём этом празднике, в этом приезде сюда? Сидел бы себе в общаге, работал над соцсетью, всё лучше, чем зазря мотаться меж двух столиц. Сегодня без Олега и дом не дом: всё те же стены, вещи, запахи, а его нет. Нет самого важного человека в Серёжиной жизни, ради которого он отложил все дела, работу и не задумываясь преодолел эти шестьсот с лишним километров. Как на крыльях пролетел, и всё ради того, чтобы упасть так больно.       — Птенчик, мне идёт?       Птица выныривает откуда-то из своего угла весь сияя в прямом и переносном смысле: между полураспахнутых крыльев растянута и мигает цветными огоньками электрическая гирлянда, а шею хтони украшает боа из зелёной мишуры, ярко контрастирующей с запутавшимися в ней длинными рыжими прядями.       Серёжа, кажется, вовсе не слышит шутливый вопрос двойника, и Птица озадаченно замирает, став вдруг непривычно серьёзным.       — Серёж, что с тобой? — он быстро скидывает с себя лампочки, и, преодолев в пару стремительных шагов разделяющее их расстояние, присаживается на корточки перед поникшим Серёжей. — Что-то случилось, родной мой?       Разумовский набирает в грудь воздуха и резко выдыхает, пытаясь хоть немного прийти в себя.       — Олег не придёт, — наконец бесцветно выдавливает он.       Птица удивлённо выгибает бровь пытаясь осознать услышанное: ведь если придёт Олег, то ему, как обычно, придётся уйти.       — Олег должен был прийти? — неторопливо, почти раздельно уточняет он.       — Конечно! А для кого я по-твоему всей этой ёлкой заморачивался? — Разумовский разочарованно машет рукой в сторону не до конца наряженной ёлки и разбросанных игрушек.       — Действительно, для кого? — тихо переспрашивает Птица с почти неуловимым сарказмом, и тянет с шеи царапающуюся мишуру. — Так он что… — подбирает слова. — Бросил тебя?       — Нет, — Серёжа даже морщится от бредовости такого предположения, — он не бросил. Его из части не отпустили.       — Ну значит, не так уж он хотел прийти! — Птица даже плечами пожимать умеет язвительно, с лёгкой брезгливостью, так, что слегка дрожат кончики крыльев. — Вот меня бы никакие стены не удержали!       — Если он сбежит — потом только хуже будет.       — Что ж, его выбор! — Птица непреклонно надменен. — А, впрочем, не велика потеря! — заметно оживляется он. — И без него прекрасно отметим, да птенчик?       — Да какой теперь праздник без Олега?!       Улыбка медленно сползает с лица Птицы, он ещё раз окидывает взглядом безучастно смотрящего прямо перед собой Разумовского, и не находит никаких признаков былого воодушевления.       — Хорошо. Я понял, — на сей раз сказано ровно и сдержано, без гротескных эмоций.       Птица медленно поднимается, оставляя зелёную мишуру валяться на полу, и разворачивается, чтобы уйти сквозь тень, но Серёжа успевает цепко схватить его за запястье. От неожиданности Птица вздрагивает, и оборачивается.       — Подожди! Птица, не уходи, пожалуйста, — тихо просит Разумовский, — я не хочу остаться совсем один.       Птица снова поворачивается к нему лицом, смотрит сверху вниз, и, ласково поглаживает по щеке тыльной стороной пальцев.       — Ты не один, птенчик! — почти мурлычет он успокаивающе. — Я всегда буду рядом, пока буду нужен тебе. Слышишь?       Серёжа вздыхает и вся усталость, копившаяся в нём последние недели и месяцы, накрывает его полностью, с головой. Учёба, разработка своей соцсети, подработки, ругань с соседями по общаге, споры с преподавателями, постоянный недосып, вымотанный, работающий, кажется, на одном лишь кофе организм. Теперь, когда действующая подобно анестетику, эйфория от предвкушения долгожданной встречи прошла, всё это наваливается на угловатые студенческие плечи непосильным грузом, прижимает к земле, сминая и ломая. И внутри Серёжи лопается последняя, упрямо державшаяся до победного, струна, разрывается с жалобным звоном, больно хлестнув напоследок по горлу. Слёзы сами собой, без разрешения, криков и истерики скорбно повисают на ресницах крупными хрустальными каплями.       — Я так устал, Птица! — шепчет Разумовский. — Ты даже не представляешь! Серёжа сглатывает, медленно моргает, и мокрые дорожки почти симметрично пробегают по щекам к подбородку.       Птица наклоняется обеспокоенно, берёт его лицо в ладони, каким-то чудом умудряясь дотрагиваться лишь подушечками пальцев и не задевая когтями.       — Ну что ты, маленький? Не надо! — уговаривает он, и бережно целует в уголок глаза, совсем как в детстве, когда прогонял ночные кошмары.       На удивление, Серёжа не отстраняется и на губах остаётся соль.       — Всё будет хорошо! — шепчет Птица, целуя с другой стороны.       Губы у Птицы тёплые, мягкие, не то что обветренные и обкусанные Серёжины, и Серёжа весь как-то затихает, под бережными прикосновениями, расслабляется, устало прикрывает глаза.       Его птенчик, его малыш. Птица слегка отстраняется и всматривается в лежащее в его ладонях лицо. Нет, уже не малыш. Давно нет. Уже совсем взрослый, молодой парень, можно сказать мужчина. Он едва заметно улыбается и осторожно, почти ласково проводит большими пальцами по влажным ресницам, наблюдает, как слегка подрагивают бледные веки с голубыми прожилками, переводит взгляд на покрасневший от переживаний кончик носа, на слегка шелушащиеся губы, чуть склоняет голову на бок…       Только не открывай глаза, птенчик! Не сейчас!       На лице твоего демона сейчас написано так много нежности, что даже тебе этого видеть не стоит.       Птица медленно опускает веки и непроизвольно подаётся ближе.       Только не смотри! Пожалуйста! Только не теперь, когда близко настолько, что можно ощутить чужое дыхание на своих приоткрытых губах. Ещё немного и… Не смотри!       — Просто я так соскучился по нему! — печально всхлипывает Серёжа.       Что?!       Птица резко распахивает глаза. Ошарашено замирает на пару мгновений, застыв в полунаклоне с остекленевшим взглядом, так и не успев отнять рук от чужого лица. Наконец сплёвывает с досады в сторону, совсем по-человечески выдав практически не слышное «Тьфу ты!», вздыхает и мягко притягивает Разумовского за затылок, впечатав носом себе в грудь.       Ну надо же было именно в такой момент!       Серёжа зарывается лицом в нежный пух, отирается, пару раз шмыгает носом, расстроено сопит в грудину, пока Птица где-то с минуту неторопливо перебирает его волосы, и вдруг неожиданно, чихает прямо в перья! Причём так хорошо и звонко, что хтонь почти отбрасывает.       Так и замирают, хлопая друг на друга широко распахнутыми от неожиданности глазами, васильковыми и янтарными. Шок в обоих.       — Ну спасибо! — ворчит Птица, с брезгливым видом отряхивая оперение.       — Прости, мне пушинка в нос попала!       — Сопли, слёзы, слюни! Охренеть романтика! — шипит раздосадованный Птица, продолжая ерошить влажные перья на груди.       От быстрых взмахов пальцами верхние перышки приподнимаются, и как раз становится виден тот самый злополучный, попавший Серёже в нос, пух, гораздо более светлый, серо-голубой, почти трогательный на фоне иссиня-чёрных контурных перьев.       — Какая ещё романтика? — удивляется Разумовский, утирая рукавом растревоженный нос.       — Вот именно что никакая! — огрызается хтонь. — Вот и стоило этого девятнадцать лет ждать? — бубнит себе под нос совсем тихо. — Праздничная, Серёж, праздничная!       — Ну я же случайно! — оправдывается немного шокированный столь бурной реакцией Серёжа, явно не расслышавший всей фразы.       — Ой, всё! — Птица закатывает глаза и нервно взмахивает руками и крыльями, от чего валяющаяся на полу мишура резко поднимается в воздух. — Давай наряжать ёлку!       — Да какая теперь ёлка, Птиц? — Серёжа делает брови домиком и тоскливо тянет на пальцы длинные рукава свитера.       Птица складывает чёрные крылья, походит вплотную к Разумовскому и вперивает в последнего недобрый прищуренный взгляд.       — Вот эта, Серёжа! — чеканит он, тыкая в дерево напряжённым пальцем с длинным когтем. — Вот эта, самая! К которой мы чёртовы деревяхи прибивали! И! Я! Хочу! Огоньки!       Ещё пару мгновений побуравив «жертву» немигающим взглядом, Птица разворачивается и с максимально гордым видом идёт подбирать гирлянду.       Серёжа встаёт со своего места с обречённым вздохом. Настроения что-то праздновать нет совсем. Очень хочется бросить всё и рвануть к Олегу, прямо так, в ночь, без оглядки. Но даже если, каким-то чудом, найти на чём в канун нового года доехать до воинской части, то кто же его туда пустит?       Разумовский возвращается к оставленной ёлке, нехотя берёт в руки ту самую лисичку, на которую указывал Птица и осторожно вешает на еловую лапку. Если уж Птица упёрся в какую-то идею, проще уступить, иначе эта ворона мастерски выклюет тебе весь мозг, и, если пернатый хочет «ёлочку с огоньками», придётся ему её дать. Тем более что перспектива провести эту ночь в полном одиночестве отзывается лишь противно сосущим под ложечкой чувством пустоты и обречённости, и хочется, чтобы рядом побыл хоть кто-нибудь. Но иной компании кроме Птицы у него попросту нет, так что придётся довольствоваться крылатой хтонью, и надеяться, что тот не растворится в воздухе в самый неподходящий момент.       Серёжа разворачивает очередную игрушку и невольно улыбается: зверь непонятной породы и цвета, скорее всего, задумывался как собака, правда почему-то сине-зелёного оттенка, но ему, в стеклянной игрушке, всегда упорно виделся пушистый сидящий волк. Недолго думая, вешает его рядом с лисичкой и пару мгновений любуется полученным результатом: и даже здесь вместе!       Подошедший с гирляндой Птица, с видом знатока и ценителя «блестяшек» осматривает ёлочку, коротко хмурится, снимает с нижней ветки сову и вешает рядом с лисичкой. Так и висят теперь почти в ряд: сова, лиса и волк. Птица удовлетворённо кивает и деловито обматывает деревце мигающими цветными лампочками.       — Кррррасота! — подытоживает он. — Правда ведь, птенчик?       Уставшему и задолбавшемуся Серёже, собственно, уже всё равно.       — Ёлка как ёлка, — равнодушно пожимает плечами он, и принимается собирать разбросанные обёртки, просто, чтобы немного навести в квартире хоть какой-то порядок.       Птица супится неодобрительно и последним штрихом раскидывает по колючим ветвям искрящуюся мишуру. Получается, по правде говоря, действительно нарядно и празднично и взгляд хтони заметно теплеет.       — Ну не грусти, родной! — пытается он подбодрить Разумовского. — Новый год ведь! А такое не каждый день бывает!       — Зато каждый год! — осаживает его Серёжа, забрасывая пустую коробку обратно на шкаф.       Больше всего он сейчас хочет завернуться в плед, уткнуться в лэптоп и погрузиться в работу, чтобы не думать больше ни о чём, упахаться окончательно и отрубиться лицом в клавиатуру, уснуть крепко, так, чтобы на утро вся QWERTY без труда читалась на помятой щеке. Интересно, можно попросить Птицу просто посидеть где-то рядом? Не обязательно близко, просто чтобы во время работы замечать где-то на границе периферического зрения какое-то движение, слышать дыхание… Чёрт, а он вообще дышит хоть, когда такой вот материальный? Потому что, на самом деле, очень хочется рядом кого-то живого и тёплого. Олега хочется. И до воя тоскливо и страшно оставаться одному.       Серёжа вздыхает тяжело от нерадостных мыслей.       — Птиц, слушай, без того тошно! Ты хотел ёлочку? Вот тебе ёлочка. Что тебе ещё нужно?       Птица замирает и сосредоточенно всматривается в Серёжино лицо, словно считывает, изучает.       — Праздник, птенчик, — в спокойном голосе едва слышно звенят строгие металлические нотки. — С тобой. Ты же сам попросил меня остаться.       Птица смотрит вопросительно. Вслух не задаёт ни одного вопроса, но они все написаны на его лице, и главный из них можно коротко обозначить как «Какого чёрта?».       — Да, попросил, — даже не пытается отрицать Разумовский. — Но давай лучше просто тихо посидим. Знаешь, мы же всегда с Олегом вместе отмечали и без него это уже как-то не так. Ну пропущу одно празднование, ничего же страшного не случится!       Серёжа пытается выдавить из себя вымученную извиняющуюся улыбку и у него почти получается. Птица улыбается в ответ, вроде бы мягко, но Разумовский не понимает, как по губам могут одновременно растекаться и мёд, и хина? Но зубы сразу сводит и от того, и от другого.       — Конечно, родной, — бархатно соглашается Птица. — Я пропустил восемь, и, как видишь, ничего не случилось.       Ему не составляет труда вспомнить и посчитать их все, все восемь пропущенных, непрожитых ночей, наполненных настолько, что для него в них не оставалось места. Вспомнить и признать, что действительно ничего особенного не случилось: мир не рухнул, и Земля не сошла с орбиты. И даже огоньки… Они ведь появляются в домах и на улицах за две недели до праздника и остаются потом до рождества, или даже старого нового года. И всё это время они ровно такие же, как и под бой курантов. Да и сами куранты каждую полночь бьют совершенно одинаково. Так какая, казалось бы, разница, в какой день всё это увидеть?       — Как восемь? — ошарашенный Серёжа выдёргивает его своим вопросом из воспоминаний. — Подожди, а когда ты последний раз…       — До вашего знакомства, — Птица не даёт ему договорить, вопрос и так понятен. — Тебе тогда было десять, и мы прятались на чердаке, чтобы увидеть салют. А потом нас поймал завхоз и всыпал тебе по мягкому месту!       Хтонь коротко фыркает в усмешке, и в этом звуке нет ни мёда, ни хины, но есть что-то тёплое, заставляющее Серёжу улыбнуться.       — Тебе, вообще-то! — он тоже помнит эту ночь. — Ты тогда меня подменил.       — Технически это всё равно была твоя задница! — пожимает крыльями Птица. Вроде бы равнодушно, но в глазах мелькает проказливый огонёк, — воспоминания ему приятны, и Серёжа продолжает едва уловимо улыбаться этому.       — Но терпел-то ты, — добавляет он. — И что, с тех пор ты больше ни разу?..       — А как ты думаешь? — Птица слегка наклоняет голову, словно и правда ждёт ответа. — Я же не мог просто встать и куда-то пойти, без тебя. А в одиннадцать ты уже праздновал с Олегом. Так что, получается, сегодня мой первый новый год за девять лет.       Птица говорит ровно и спокойно, словно рассказывает какую-то произошедшую много лет назад и давно уже перегоревшую, не задевающую историю, но от его сдержанности Серёже становится по-настоящему стыдно.       — Мне выключить огоньки, птенчик? — и Разумовский слышит в этом вопросе выжидающую, граничащую с покорностью готовность.       — Они же тебе нравятся.       — Безумно, — блаженно выдыхает хтонь. — Но ещё больше мне нравишься ты. И если ты хочешь просто тихо посидеть, мы так и сделаем.       Это как игрушку у ребёнка отобрать: слишком легко и слишком жестоко.       — Не надо, оставь, — разрешает Серёжа. — И… У тебя очень красиво получилось.       — У нас, птенчик! — Птица улыбается почти благодарно.       Разумовский обводит уставшим взглядом комнату, трёт пятернёй нахмуренный лоб, невольно думая о том, что Олег весь его сегодняшний новогодний декаданс тоже бы не одобрил и идёт за давно уже ожидающим своего часа, пакетом из супермаркета.       — Мы, всё же, будем праздновать? — оживляется Птица и радостно крутится под ногами, наблюдая, как Серёжа выкладывает на стол мандарины, конфеты, шампанское. Торопливо таскает с кухни вазочки, тарелки, чтобы уложить снедь и собрать хотя бы подобие праздничного стола. — Ты и я? Вместе? Правда?       — Ну так, немного, — признаёт Разумовский. — Извини, просто настроение отмечать что-то совсем потерялось. Но ты прав, надо же хотя бы как-то встретить.       — Так может, если хорошо поискать, то оно и найдётся?       Птица рядом вокруг почти что ужом вьётся, мурчит медовым голосом, в глаза восторженно заглядывает. Много ли хтони надо? Ёлочка, огоньки, блестяшки. Беззаботное существо, переживаниям человеческим неподвластное. Аж завидно порой.       — Настроение-то? — хмыкает Серёжа. — Да нет, Птица. Оставь, не заморачивайся. Тебе просто не понять этого.       — Конечно, птенчик, — не спорит Птица, — мне не дано этого понять. Для этого нужно быть человеком, иметь сердце, уметь любить, а я, ты сам сказал, демон, у демона сердца быть не может. — уровень спокойствия и сарказма такой, что и сам веришь в искренность сказанного. — Принесёшь бокалы?       Птица сверкает клыками в одновременно обворожительной и чуть пугающей нечеловеческой улыбке.       — Бокалы? — неожиданно для себя Серёжа цепляется за множественное число. — Ты что, действительно пьёшь? Я думал, ты пошутил про водку.       — Пью. И иногда даже ем.       — Никогда не видел.       — Так ты повода не давал. Бокалы, птенчик! — напоминает Птица.       Серёжа хмурится задумчиво, теребит широкий рукав свитера: интересно, чего ещё он не знает о своём демоне?       Бокалы, всё же, приносит. Два. От этого ощущение, что Олег вот-вот позвонит в дверь, становится почти невыносимым.       Серёжа берёт себя в руки, заканчивает последние нехитрые приготовления, убирает скопившийся мусор, тихо включает фоном на лэптопе какой-то рождественский плей-лист, просто чтобы разбавить тишину, опускается на стоящий возле стола стул. И что теперь? Время до полуночи ещё есть, но не Иронию же судьбы смотреть!       — Поешь чего-нибудь.       Разумовский вздрагивает от неожиданности: Волков?!       Птица подтягивает к столу табурет, садится наискосок от Серёжи. Стул игнорирует: неудобно, крылья мешают, и так свисают почти до пола.       — Ты говоришь совсем как Олег, — усмехается Разумовский.       — Да? — удивлённо выгибает бровь и подпирает подбородок ладонью. — Заботится, значит.       — Всегда, — Серёжа тепло улыбается. — Он такой!       — Мандаринку будешь?       — Я не хочу, Птица.       — А если почищу? — лукаво щурится хтонь.       И действительно берёт из общей кучи ярко оранжевый мандарин, проводит острым когтем по тонкой кожице, вспарывая бок с хирургической точностью. Цитрус брызгает облачком эфирных масел и по комнате расползается характерный сладковатый, чуть резкий аромат. Птица поддевает пальцами шкурку, стягивает аккуратно и методично, постепенно обнажая жёлтые рёбрышки в белых прожилках.       Серёжа наблюдает за этим почти заворожено. Если вспомнить, как Птица в ярости может всадить эти самые когти в плоть обидчика, то становится даже жутковато: ведь если что, он и шкуру спустит и разделает как профессиональный мясник кабанью тушу. Пока, правда, сам хтонь показывается кому-либо редко, только в самых крайних случаях особой опасности, и уже одного его вида бывает достаточно, чтобы потерять к, казалось бы, беззащитному Серёже всяческий интерес и бежать без оглядки. А в теле Разумовского у него когтей и вовсе нет, так что здесь Птица ограничивается вполне по-человечески честно разбитыми рожами и прочими телесными повреждениями средней тяжести, но, всё же, несколько исполосованных когтями тел на его счету есть. Кто знает, что будет дальше? И если ещё лет пять-семь назад это приводило в безусловный восторг, дарило чувство безопасности, то сейчас, с возрастом и приходом понимания, что, по сути ведь, никакого безусловного контроля над хтонью у него нет, у Серёжи появилось беспокойство и опасение. Не за себя. За других. Ведь Птица, как ни крути, часть Разумовского, а значит, и ответственность за причинённые демоном последствия ложится на него, а он даже не совсем до конца понимает, с каким существом и какой силой делит тело.       Меж тем Птица заканчивает чистить мандарин, разламывает его, и, отделив одну дольку, протягивает её Серёже, близко-близко, к самому лицу.       Нежный, полупрозрачный кусочек фрукта в тёмных острых когтях смотрится так беззащитно, так уязвимо, что Серёжа невольно отстраняется, представив, как эти самые когти задевают его губы. Нет, он знает, что Птица не причинит ему вреда, что тот, надо отдать ему должное, всегда предельно осторожен в своих прикосновениях, но просто нужно быть честным с самим собой: когтистый демон — это не совсем тот, кого хочется видеть рядом с собой в эту ночь.       Серёжа жмурится и упрямо отворачивается от настойчиво тянущейся лапки.       — Ну хватит капризничать, родной, открой рот!       У Птицы тон заботливый, ласковый, и Разумовский за свои мысли чувствует себя последней неблагодарной скотиной, ведь по отношению к нему этот антропоморфный ворон всю жизнь был гораздо добрее и человечнее, чем большинство представителей homo sapiens.       «Значит, как рвать за тебя, так эти когти хороши, а как жрать с них, так ты брезгуешь?» — жёстко одёргивает сам себя Сережа, поворачивает голову и решительно открывает глаза.       Ароматную мандариновую дольку держат у его лица длинные, тонкие пальцы. Абсолютно человеческие, без единого пера, немного бледные, с коротко подстриженными розоватыми ногтями, почти такие же, как у самого Серёжи, только… красивые.       Рот сам собой открывается от удивления, и кусочек мандарина немедленно оказывается внутри, ловко подталкиваемый мягко мазнувшим по губе пальцем.       — Умничка! — хвалит Птица. — Ещё немного?       Пальцы отламывают новую, брызнувшую соком дольку, всё ещё ошарашенный Серёжа добровольно открывает рот и, принимая угощение, полуосознанно слегка прихватывает их, чтобы почувствовать — настоящие!       Птица улыбается этой шалости губами, глазами, тянет в рот липкие пальцы, слизывая подушечек оставшийся сок, и Серёжа не верит собственным глазам… Перьев нет ни на кистях, ни на выглядывающих из закатанных рукавов чёрной классической рубашки, предплечьях, и только крылья за спиной по-прежнему врановые. Он слегка наклоняется со своего места, чтобы оглядеть сидящего рядом Птицу полностью.       Ниже пояса на хтони обнаруживаются чёрные мягкие брюки свободного кроя, а из широких штанин как-то совсем беззащитно выглядывают поджатые с прохладного пола голые ступни без малейших признаков когтей. Почему-то именно последний факт окончательно сбивает Разумовского с толку.       — Птица? — ошарашено выдыхает он.       — Серёжа? — спрашивает тот в свою очередь.       Разумовский откровенно разглядывает Птицу хаотично шаря изумлённым взглядом от расстегнутого ворота рубашки до кончиков пальцев ног.       — Что с тобой? — наконец выдавливает он.       — Всё хорошо, — заверяет хтонь.       — А перья где?! — Серёжа с каким-то отчаянием указывает рукой на слишком уж по-человечески выглядящего демона, словно предлагая убедиться самому. Птица замолкает, задумывается, проводит взглядом по стенам и неопределённо пожимает плечами и крыльями:       — Линька? — то ли утверждение, то ли предположение.       — Так не сезон, же, — озадаченно мямлит Серёжа.       Ну да, не сезон. Когда там вороны линяют? По весне же начинают, осенью уже точно заканчивают, а на дворе конец декабря. Припозднился что-то. Может болеет? Да и смена оперенья должна происходить постепенно, а не сразу всё отваливаться. Так, а в прошлом году когда Птица линял? Стоп! Птица линял?!       — Птица, твою мать, ну какая к чёрту линька? — возмущённо спохватывается Разумовский, понимая, что Птица не линяет, а он скатывается в своих размышлениях в откровенный бред. — Ты… ты весь белый! Где перья, когти, всё остальное? Это… — снова запинается он. — Это вообще ты?       — Я.       — Да как это возможно-то?!       Птица закусывает губу, чтобы не прыснуть от смеха, настолько забавно и растеряно сейчас выглядит Серёжа.       — Всё просто, родной, — предельно мягко поясняет он. — Ты вырос. Когда ты был ребёнком, ты нуждался в защите, и тебе хотелось видеть рядом с собой кого-то сильного и даже немного страшного. Сейчас ты повзрослел, сам стал сильнее и тебе хочется видеть рядом с собой человека. Настолько, что теперь ты готов увидеть его даже во мне.       — И ты теперь всегда будешь таким?       Откровенно говоря, Серёжа и сам не знает какой ответ хочет услышать. С одной стороны, только что он действительно сам хотел провести эту ночь, если не с Олегом, то хотя бы с живым человеком, да и Птицу хотел видеть чем-то менее опасным и инфернальным. Но вот теперь, когда, кажется, все пожелания сбылись, это выбивает из колеи, и взгляд нервно пытается найти в сидящем рядом юноше, его привычного, надёжного и сильного демона.       — Родной, для тебя я буду каким захочешь! — игриво обещает Птица, откровенно наслаждаясь замешательством Разумовского.       — Погоди, — хватается за эту мысль Серёжа, — то есть, ты просто подстраиваешься под мои желания?       — Звучит как-то совсем примитивно, не находишь? — Птица морщит нос почти обиженно.       — Не надо, Птица, — устало просит Разумовский.       — Чего не надо?       — Иллюзий вот этих ради меня не надо. Верни настоящий облик. Хочу видеть тебя реального!       Серёжа больше не просит, он требует. Требует, как что-то, на что имеет безусловное право, и Птица теряется под напором.       Чёрт! Почему всё так сложно-то? Почему если ты готов это увидеть, если ты уже это видишь, то просто не примешь, не задавая лишних вопросов, не докапываясь до истины? Нужна она тебе? Примешь слабого? Уязвимого? Вот такого, почти обнажённого? Иллюзии порой принимать проще, чем реальность.       Птица подбирает ноги на перекладину табурета и опускает взгляд.       — Это настоящий. Хотел бы обмануть — принял бы облик Олега. Но я не хочу притворяться.       — А в перьях тогда какой? — продолжает допытываться Серёжа.       — Тоже настоящий.       — Но так же не бывает!       — Ну почему же? — пришло время Птицы удивляться. — Вот ты когда настоящий, когда с веснушками или когда без?       — Нашёл с чем сравнить! — фыркает Серёжа. — Веснушки они же просто на солнце, то появляются, то пропадают!       — Ну вот!       Судя по всему, для Птицы сравнение настолько понятно, что Разумовский решает больше не спорить. Хорошо, перья и когти они как веснушки: летом появляются, зимой исчезают! Под новый год! Хрень какая-то.       — А почему тогда крылья остались? — спохватывается он. — Они не убираются?       Птица сводит брови к переносице в попытке сформулировать ответ наиболее доступно:       — Это просто напоминание мне, о том, что я, всё же, не совсем человек. Но я могу убрать их, если хочешь.       — Не надо, — останавливает Серёжа и, слегка улыбнувшись возникшей ассоциации, добавляет: — Ты так на ангела похож.       Птица чувствует, как у него, совершенно против его воли, начинают гореть уши, и он первый раз действительно благодарен судьбе за то, что Серёжа носит длинные волосы: с короткой стрижкой алеющие кончики предательски выделялись бы даже на фоне столь рыжей шевелюры. Ангел — это ведь хорошо? Правда?       — Буду считать это комплиментом! — он старается держать лицо, сохраняя на нём лёгкий, скрывающий волнение флёр ехидства.       Меж тем Серёжа упирает локти в стол, сосредоточенно подпирает кулаками подбородок и, отойдя от первого шока, начинает неторопливо исследовать Птицу цепким васильковым взглядом.       Хтонь невольно поёживается, слегка передёргивая крыльями, и находит этот взгляд почти возмутительно хищным.       — Слушай, а одежда, это тоже часть твоего тела? — заинтересованно щурится Разумовский.       Птица вскидывает тёмные брови и не понимает сути вопроса:       — Одежда — это просто одежда, а моё тело — это то, что под ней.       — Ага, — кивает Серёжа, принимая ответ, и поясняет: — А я думал, ты, когда в перьях… Ну, что ты голым ходишь, так что теперь так непривычно тебя в одежде видеть.       Птица ошарашено хлопает ресницами. И что это значит? Как на это реагировать?       — Ну не совсем уж голым. Так ты хочешь, чтобы я… — он запинается и машинально тянется прикоснуться к вороту рубашки. — Мне что, раздеться?       Без оперения он и так чувствует себя непривычно обнажённым, но если так нужно…       — Нет, не нужно. Зачем? — Разумовский слегка морщится, и Птица незаметно выдыхает. — Просто всё это немного странно, если честно.       Хтонь находит в себе силы понимающе усмехнуться:       — Хочешь ещё мандаринку?       Серёжа только лишь машинально отмахивается, погружаясь в свои мысли и нервно покусывая ноготь. Птица ждёт, наблюдает за его сосредоточенным лицом.       — Я хочу тебя потрогать! — резко выпаливает Разумовский, рывком подтаскивая свой стул вплотную к Птице и практически сталкиваясь с ним коленями.       — Что?! — искренне удивляется тот. — Ты же делал это уже много раз.       — Тогда на тебе были перья. Ну так как?       У Серёжи горящие глаза и увлечённый вид исследователя-первооткрывателя, наткнувшегося на ранее неизученного представителя фауны.       — Только ласково, родной! — отшучивается Птица, чуть нервно дёргая уголком губ.       — Я буду нежным! — немедленно подхватывает его несерьёзный тон Серёжа.       Разумовский немного медлит, словно не зная с чего начать, и ещё раз окидывает взглядом своего крылатого двойника. Теперь они ещё больше похожи, хотя, какие-то мелкие, едва заметные различия всё же есть. Кажется, у Птицы немного длиннее ресницы, тоньше запястья, уже ступни, острее ключицы. Почему-то в почти человеческом виде он кажется чуть хрупче и легче оригинала или себя же, только в демоническом обличии, и Серёжа внутренне усмехается, проводя очевидную параллель — вот уж и правда, птичка без перьев! А ещё глаза. Глаза привычно янтарные. Только вот если раньше, на фоне чёрного оперения они воспринимались однозначно как животные, птичьи, похожие на глаза вороны или совы, то сейчас, всматриваясь более пристально, Серёжа видит, что у радужки вообще-то абсолютно человеческий рисунок. Да и сам цвет, хоть и необычный, уникальный, но не совсем уж невозможный: эдакий медовый оттенок светло-карего, с мелкими золотистыми крапинками.       Разумовский берёт, наконец, руку Птицы в свою и заинтересованно крутит из стороны в сторону изящную кисть, внимательно очерчивает, слегка касаясь большим пальцем, просвечивающие на светлом запястье вены, словно хочет нащупать скрытые под кожей перья.       Птицу будто током прошибает, и он нервно вздрагивает, рефлекторно поджимая пальцы на ногах. Ну почему ему никто не сказал, что кожа без перьев такая чувствительная?!       — Ты чего? — удивлённо спрашивает Серёжа, оторвавшись от созерцания чужой конечности.       — Щ-щ-щекотно, — рвано выдыхает Птица.       — Ты же раньше не боялся щекотки, — беззлобно усмехается Разумовский, отпуская злополучную руку, которую Птица не преминул сразу же от греха убрать себе на колени.       — Раньше перья защищали, — уже более сдержанно отвечает он.       Получается почти правда.       А Серёжа с поистине детской непосредственностью и азартом уже тянется к лицу, и вот любопытные тёплые пальцы совершенно бесцеремонно приподнимают верхнюю губу ничего не понимающего Птицы.       «Ты же обещал быть нежным, что ж ты меня как тушку-то осматриваешь?» — с некоторой обидой думает Птица, но вслух ничего не говорит, тем более не так уж это просто, с оттянутой-то губой.       — Зубки! — как-то наивно и радостно оглашает результаты осмотра ничего не подозревающий о причинённой обиде Серёжа, и Птица чисто механически проводит кончиком языка по кромке зубов.       Ну да, родной, клыков тоже нет. Видишь, всё совсем как у людей. Не укушу, не бойся. Ласково, разве что и не больно. Зато, если прямо сейчас поцелуешь, точно не оцарапаешься, даже случайно. Не хочешь проверить? Нет? Жаль.       Серёжа чужие мысли слышать не умеет и, что творится в голове у хтони, даже не догадывается, а потому продолжает с энтузиазмом удовлетворять свой исследовательский интерес. Слегка отворачивает ворот чёрной рубашки, бегло проводит пальцами по ключице, невольно заставляя Птицу нервно сглотнуть: как и предполагалось, даже намёка нет на пух или перья, абсолютно гладкая кожа. Он опускает руку чуть ниже и плотно прижимает свою ладонь к чужой груди.       У Птицы тепло по рёбрам растекается, и зрачок предательски топит радужку, делая взгляд почти умоляющим.       Издеваешься, родной?       — А говорил у демонов сердца нет! — вполне искренне улыбается Серёжа, ощущая ритмичные удары о свою ладонь.       — Я солгал, — Птица нервно облизывает пересохшие губы.       — Так может, ты тогда и любить умеешь? — со смехом вспоминает Серёжа слова Птицы.       — Умею, родной, — а сердце долбит в грудную клетку так, словно проломить хочет.       Разумовский это тоже замечает и его взгляд становится обеспокоенным, а ладонь прижимается плотнее, чутче.       — Эй, с тобой всё хорошо? У тебя пульс шкалит.       — Так я же птица, у нас выше частота сердечных сокращений.       — Врёшь!       Взгляд глаза в глаза суровый, требовательный.       — Вру, — сдаётся Птица.       — Ну и зачем? — Серёжа отстраняется, и дышать сразу становится легче. — Я же не обижу тебя. Чего ты боишься?       — Что не понравлюсь таким, — решается Птица на часть правды. — Непривычно.       — Глупости! — раздражённо фыркает Разумовский. — Почему ты так думаешь? Ты же выглядишь как я, только красивый!       — Но ты красивый, Серёжа!       Серёжа морщится недоверчиво: сам себя он к красивым никогда не относил. Вот Олег да, Олег красивый парень. Ему ещё со старшей школы половина девчонок глазки строила, а Серёжу тогда вечно бесило, когда в их разговор внезапно вклинивалась очередная, хлопающая ресницами, фемина, с претензией на внимание Волкова. Тогда ему казалось, что всё дело в том, что на фоне Олега, Серёжа вечно оказывался вниманием девушек обделён. Ну да, угловатый, язвительный, зацикленный на учёбе, а ещё длинноволосый, рыжий, голубоглазый, в общем сам, порой, на девчонку похожий, против такого спортивного, по-хулигански брутального, но сдержанного Олега, с глубоким тёмным взглядом. Выбор был слишком очевиден, чтобы его отрицать. Но только вот внимание девушек к другим парням, Серёжино самолюбие никак не задевало. И даже когда, к шестнадцати годам, Разумовский как-то особенно вытянулся за лето, раздался в плечах, приосанился, а лицо, немного подрастеряв детской наивной миловидности, приобрело чуть более резкие, волевые черты, и те же девочки стали смотреть в его сторону уже гораздо более заинтересовано (а некоторые и не только смотреть), раздражение от навязчивых поклонниц Волкова только усилилось. Как оказалось, Серёжу в принципе бесило, когда кто-то оказывал внимание Олегу. Его Олегу!       Внезапное осознание этого факта обрушилось лавиной и напугало до чёртиков, до подкашивающихся коленей. Зато всё встало на свои места.       Серёжа впал в отчаяние, ещё больше погрузился в учёбу, чтобы ни для каких других мыслей места просто не осталось. Ещё сильнее похудел, осунулся, стал раздражительным. На самом деле тихо ненавидел себя, чувствовал предателем, лжецом, всячески избегал Волкова, и одновременно скучал по нему до какого-то щенячьего скулежа. Боялся оставаться с ним наедине, отталкивал, при этом же, панически боясь потерять. И было не ясно, чего же из этого он боится больше. А Олег не понимал, что происходит, пытался привычно заботиться и злился, снова и снова получая несправедливый отпор; требовал от друга объяснений, налетая на очередную закрытую дверь, таскался за ним побитой собакой, не обращая внимания на подколы одноклассников. В общем, стоически держался до последнего, пока в какой-то момент не закончилось буквально всё: терпение, нервы, выдержка. И Волков, в прямом смысле, впечатав Разумовского в стену, потребовал перестать строить из себя Снежную королеву и объяснить, наконец, какого хрена между ними происходит?!       Объяснил. Потому что сил держать в себе больше не было. Объяснил, как мог, как умел, как чувствовал. Глотая невольные слёзы, ощущая себя последней, предавшей дружбу, мразью, грязью. Ожидая, что Олег брезгливо отдёрнет и отряхнёт запачкавшиеся о него руки, резко развернётся и уйдёт навсегда. Или даже не так. Что Олег просто вобьёт его в стену, разбивая губы в кровь одним мощным справедливым ударом. Ожидая вообще чего угодно, но только не того, что его заткнут поцелуем. В тот момент Олег был особенно красивым.       А Серёжа… Серёжа — это всегда просто Серёжа: смешной, рыжий, угловатый. Хотя, если они действительно похожи с Птицей… Интересно, а ему также пойдёт классическая рубашка, или для этого нужно обладать харизмой демона?       — Птица, как думаешь, а мне такая рубашка тоже пойдёт?       — Тебе белая пойдёт, — улыбается хтонь. — Тебе всё пойдёт, родной!       Серёжа кивает, удовлетворённый ответом и тут же поясняет:       — Когда создам свою соцсеть и разбогатею, куплю несколько для официальных встреч с солидными людьми, — немного подумав, добавляет: — И ещё Конверсы!       Птица на это лишь в кулак прыскает и неосознанно потирает друг о друга зазябшие щиколотки: а ведь в этом весь Серёжа! Рубашка и кеды. Подобный компьютеру мозг и детская непосредственность. Твёрдость и нежность. Весь на контрастах!       — У тебя что, ноги замёрзли? — Разумовский немного удивлённо разглядывает, как Птица пытается согреть одну ступню о другую: странно, всю жизнь босиком проходил и ничего, а сейчас сидит, и почти беззащитно поджимает совсем побелевшие пальцы. — Подожди, я тебе носки принесу!       — Не надо, я в порядке, — сам толком не понимая зачем, артачится Птица.       — Знаешь, я как-то не хочу таскать в себе простуженную хтонь! — морщится Серёжа.       — Хтони не болеют! — уверенно заявляет Птица, и тут же, словно в насмешку над самим собой, оглашает комнату громким чихом.       Пугается искренне, зажимает рот рукой, плюскает глазищами над плотно сжатыми пальцами, такой растерянный и смешной!       Серёжа хмыкает снисходительно:       — Носки и чай, Птица!       — Это не то, что ты подумал! — кричит тот ему в спину.       Оправдание выходит откровенно наивным и неубедительным.       — Конечно! Это… Как ты там сказал? Праздничная романтика! — мстительно ржёт Разумовский, зарываясь в шкаф. — Учти, ты почти начхал мне в душу, так что один — один!       — Это не считается! — обиженно вскидывается Птица. — Я же вышел!       — Из себя или из меня?       Серёжа скалится абсолютно неприкрыто, настолько его забавляет вид обескураженной нахохлившейся хтони. Птица-человек сейчас кажется таким непривычно слабым и трогательным, что даже вызывает какое-то совершенно безотчётное желание позаботиться и Серёжа не задумываясь садится на пол возле табурета.       — Давай сюда, а то ещё полезешь в меня обратно холодными ногами!       Он собирает гармошкой широкий, немного несуразный носок и приглашающе подносит ближе.       — Ты бы ещё угги принёс! — недовольно ворчит смутившийся Птица, но, всё же, осторожно, почти опасливо, засовывает ногу в заботливо подставленное тёплое и мягкое.       — Я бы принёс, если бы они были, — уверяет Серёжа, с незлобным смешком натягивая и второй носок.       А Птица смотрит на него сверху вниз и думает, что Разумовский у его ног это всё же чертовски сексуально.       — Вот так лучше! — подытоживает Серёжа, вставая с пола. — Скажи классные? Их мне Олег ещё в детдоме подарил!       Упоминание Олега, подобно ушату холодной воды, действует весьма отрезвляюще и возвращает в действительность.       У Птицы отношение к Волкову неоднозначное. Если бы не Серёжа, пожалуй, Волчик даже вызывал бы у него определённую симпатию, но делить своего Рыжика с кем-то ещё очень тяжело, а отдавать почти полностью, просто невыносимо. И Птица ревнует. До зубовного скрежета, до зарождающейся порой ненависти, до отчаянной молчаливой зависти. Серёжу хочется всего себе, всего без остатка, до капельки. Укрыть крыльями и не отдавать никому.       А Серёжа смотрит так, словно сокровище какое-то только что принёс.       Так ведь и есть сокровище!       В тот год зима была особенно холодной, батареи в детдоме справлялись недостаточно хорошо, и Разумовский вечно зяб вечерами. Особенно же его беспокоили гуляющие по полу вездесущие сквозняки, из-за которых, приходилось порой забираться на стул с ногами и в такой невообразимой позе делать домашнее задание. В противном случае уже через десять минут неосмотрительно оставленные на полу конечности превращались в ледышки, а нос начинал предательски хлюпать. Серёжа не жаловался, все в «Радуге» находились в одинаковом положении, просто всё чаще брал книгу в кровать, кутался в одеяло и так читал.       Олег тогда протиснулся в комнату, принося с собой запах улицы, мороза, а ещё выкуренной тайком сигареты; бросил на стул шапку, шарф и прямо как был, в куртке, плюхнулся на край кровати Разумовского. Неожиданно тёплые руки нырнули под одеяло, поймав удивлённого Серёжу за холодную лодыжку, и вот уже Олег с хитрой и довольной физиономией выуживает что-то из-за пазухи, согревает своим горячим выдохом, и один за другим натягивает на стылые ноги Серого очень тёплые, ещё хранящие его дыхание, то ли такие странные широкие носки с подкладкой из короткого искусственного меха, то ли своеобразные мягкие тапочки. Что-то определённо простое, недорогое, несуразное, явно сугубо домашнее, но невероятно уютное и такое ему нужное!       Серёжа улыбается тёплым воспоминаниям и, чувствует Олега рядом с собой даже через расстояние.       — Стало быть, Добби теперь свободен? — окликает его ехидный голос Птицы.       — Я не знаю, я не читал, — пожимает плечами Серёжа. — Но там, вроде, носок подарить нужно было, а я тебе просто поносить даю. Это подарок и он мне дорог, но я готов им с тобой поделиться.       И у Птицы внутри сразу всё как-то теплеет: ну и чёрт с ним, с Волковым! Главное ведь Серёжа ему сейчас что-то действительно дорогое и важное для себя дал, не пожалел, разделил!       — Спасибо, — тихо благодарит хтонь.       — Я сейчас ещё чай принесу, подожди! — оживляется Разумовский и убегает на кухню.       Птица косится на свои ноги в носках-тапочках, так комично выглядящих на фоне его довольно стильной чёрной одежды, зачем-то забавно пару раз болтает ими в воздухе… Тепло. Уютно. Нет, хтонь, конечно не заболеет… Замёрзнуть да, может, особенно вот в таком, почти человеческом теле, но без последствий. Так что зря Серёжа так на какой-то чих разволновался. Люди… Они такие хрупкие, вот и судит его по себе. Приятно. Хотя, если подумать, до этого Птица просто так не чихал, от пыли разве что; да и Ирбис в последний раз сказала, что он теперь пропащий, что глаза стали слишком человеческими. Может связано как-то? Но Серёжины забота внимание так желанны, так разливаются по всему телу истомой и негой, что Птица согласен подхватить любую сезонную простуду и по-человечески переболеть её, лишь бы вот так, вот здесь, лишь с ним вдвоём.