Сердце демона

      Серёжа быстро возвращается с двумя дымящимися кружками горячего чая и пачкой сдобного печенья подмышкой.       — Жаль малины нет, — вздыхает он, занимая своё место за столом, — тебе бы сейчас с малиной чай!       Хтонь улыбается уголками губ, смотрит искоса:       — Носочки, чай… , — вальяжно тянет он, помешивая содержимое своей кружки. — Никак заботишься, родной?       — Да, — утвердительно кивает Разумовский.       — Почему? — хмурится Птица.       Серёжа отпивает чай, морщится, — слишком горячий, — отставляет в сторону.       — Ты же заботился обо мне, — улыбается он. — Я ведь помню, как ты мне маленькому ноги в детстве грел. Ты тогда ко мне на кровать садился, а я тебе упирался пятками в живот и пальцами в перья зарывался, а ты ещё руками сверху накрывал, растирал. Ты помнишь?       Серёжа спрашивает с надеждой и Птице хочется верить, что ему не всё равно, что ему это тоже важно.       — Помню, — тихо отвечает он. — Я бы повторил. Куда это ушло, родной?       У Птицы в глазах мелькает такая тоска, что Серёжа не выдерживает и взгляд отводит.       — Не знаю, — вздыхает он и слегка пожимает плечами. — Ты же сам сказал, я вырос… То есть, мы выросли. Слушай, — задумывается Разумовский, — а ты ведь тогда тоже маленьким был, я правильно помню?       — Да.       — А сколько тебе на самом деле лет?       Птица заминается на мгновение. Сколько лет… Раз Серёжа спрашивает, значит вряд ли реальная цифра — это именно то, что он ожидает услышать. Соврать? Сколько, по мнению человека, должно быть демону? Сто? Двести? Думай быстрее, ну же!       И, решившись, Птица выдыхает:       — Девятнадцать.       Просто не может соврать ему.       — Как и мне? — с лёгким сомнением уточняет Серёжа и тут же весело фыркает: — Пацан!       — Да уж, не девчонка!       — Да не в том смысле! Мне раньше казалось, что ты был старше меня.       — Так тебя привлекают мужчины постарше? — игриво подмигивает Птица. — А я думал, ты предпочитаешь ровесников!       Разумовский кривится, как от лимонной корочки картинно морщит нос:       — Пошлый Птиц!       — Хм, я видел мультик с похожим названием! — лыбится Птица и уже серьёзно добавляет: — Просто мы чуть раньше взрослеем, а потом выравниваемся. Подростками.       — Мы? — удивляется Серёжа. — Есть и другие? Такие как ты?       Другие…       Их немного, но они есть. Он их видит. Отпечатками на лицах носителей, тенями, стоящими за левым плечом фигурами. Он не говорил ни с кем из них уже три года. Для них он, по сути, уже мёртв. Ирбис была последней, кто позволил себе заговорить с ним, но и она ушла, бросив напоследок разочарованное «пропащий». Сначала они его игнорировали, потому что не видели смыла идти на контакт: маленький новорожденный, ещё ничего не умеющий, словно книга открытый для них, воронёнок и его первый носитель — хилый мальчишка, сирота. Пусть выживут сначала. Потом держались снисходительно: не привязывайся слишком сильно, это временно, подрастёшь — поймёшь.       Подрос. Не понял. Снисходительность сменилась непониманием и осуждением. Зачем? К чему? Контролируй! Подавляй! Доминируй! Используй ресурсы носителя себе во благо! Или, хотя бы, взаимодействуй, сотрудничай, извлекай свою выгоду! Так должно, так правильно! К чему тратить столько жизненных сил на поддержание собственной материальной формы, когда можно использовать тело носителя? Для того чтобы драться за него спина к спине? Закрывать собой? Защищать? Тело? Оболочку? Они не понимали этого. Нет, конечно, носителя нужно беречь, но влюбляться-то в него зачем?       А он влюбился… Он и сам не заметил, как детская привязанность переросла во что-то щемяще-навязчивое, когда с каждым годом всё больше и больше хотелось быть рядом физически: закрывать собой от удара, касаться, утыкаться носом в волосы, вдыхать запах, забираться в постель и укрывать крыльями от кошмаров. Сначала нежно, трепетно, невинно, пока не понял, что хочется быть ещё ближе, максимально близко, всем телом, чтобы ни миллиметра между. Понял и завис. Завис прочно. И что дальше? Ведь, судя по всему, они оба парни, а у людей так не слишком принято, кажется. Нет, он пытался, ради Серёжи, он честно пытался найти в себе женскую сущность и материализоваться в девушку, но ничего не получалось. Максимум, можно было немного изменить внешность, но не свою суть. Суть, как ни крути, была мужская, и что-то подсказывало, что в постели она будет слишком уж очевидна, тем более что хотелось не только отдавать, но и брать. Думая об этом, Птица ощущал себя крайне пошлым, а потом бесился от того, что его вообще почему-то стали волновать вопросы собственной пошлости.       Ирбис на эти страдания лишь по-кошачьи фыркала в ответ. Она единственная, кто поддерживал с ним хотя бы минимальную связь, остальные же просто шарахались как от умалишённого. Может быть она терпела его, от того, что долго жила на свете (больше двухсот лет точно, но насколько больше — он не знал) и уже ничему не удивлялась, а может быть, в её женской сущности проснулись какие-то материнские инстинкты, не позволяющие так просто оттолкнуть брошенного всеми детёныша.       Её нынешним носителем был парень лет двадцати пяти, высокий сероглазый, с коротко стриженной каштановой копной на голове; какой-то весьма успешный банковский сотрудник. А она невысокая, длинноволосая блондинка с типичным хищным разрезом зелёных фосфоресцирующих глаз и разбросанными по всему телу чёрными пятнами снежного барса. Ничего общего, как и у большинства его соплеменников. Только Птица с Серёжей как братья-близнецы.       «Не влюбляйся, воронёнок», — предупреждает она его, — «Любовь делает уязвимым, а значит слабым. Привяжешься слишком сильно, задержишься, упустишь момент, когда нужно сменить носителя и умрёшь вместе с ним».       Птица не хочет никого менять, Птица хочет Серёжу.       Ирбис тогда ответила просто: «Хочешь — возьми», а когда Птица наивно спросил «как?», она объяснила со всем присущим двухсотлетней хтони цинизмом. В наиболее мягкой форме её рекомендация могла бы звучать как «нагни и выеби». Получи своё силой, успокойся и живи дальше как должно, иначе сдохнешь вместе с ним. Кажется, Птица тогда впервые в своей жизни блевал. Он хотел другого.       В их последнюю встречу, зелёные, с вертикальными зрачками, глаза Ирбис были полны разочарования и досадного сожаления. «Что же ты натворил, воронёнок? У тебя же глаза теперь совсем человеческие. Нет, ты не сдохнешь с ним, ты сдохнешь раньше, когда перестанешь быть ему нужным. У тебя больше нет выбора. Совсем пропащий».       Он всё ещё их видит. Они больше не читают его (не могут) и не говорят с ним. Лишь шарахаются как от чумного, смотрят с презрением. Его не задевает. Они не его стая. Вороны вообще одиночки.       Он всегда был другим, с рождения выбирая место за правым плечом, а ещё лучше рядом, рука об руку. А место по левую руку как-то сам собой занял Олег.       Тогда, Птица, кажется, раньше самого Серёжи догадался о его отношении к Волкову. О, боги, он в тот момент готов был расцеловать Олега! Да что там, он готов был поцеловать Волчика в засос долгим, глубоким, почти пошлым поцелуем, просто за то, что благодаря ему Серёжа понял — ему нравятся парни! И пока Разумовский страдал от осознания неправильности своих чувств к лучшему другу, Птица терпеливо с трепетом ждал. Переболей это, родной и посмотри на меня! Он ведь не ответит тебе взаимностью. Оставь Олега его девчонкам, а я весь твой! Но Серёжа смотрел и видел перед собой лишь зверя, пернатого монстра, духа. Нечто если и живое, то совсем иного биологического вида, не стыкуемое с ним ни душой, ни телом. Серёжа просто не готов был увидеть в Птице человека, в его глазах был только Волков. И ведь, надо же, этот кобель оказался представителем самых что ни на есть «голубых кровей», да ещё и тайно влюблённым в Рыжика! Сюрприз! Серёжа был счастлив! А Птица в ту ночь залез на чердак хозблока и выл так, что на утро, сторож, старый убеждённый коммунист, на полном серьёзе требовал у директора пригласить батюшку, дабы освятить проклятое место.       Другие? Да, родной, есть и другие. Но вот таких как он больше нет.       — Да, есть, но мало и мы не общаемся, — решает не вдаваться в подробности Птица. Ни к чему Серёже их знать.       Разумовский слегка хмурится, достаёт себе из пачки одно печенье.       — У вас это не принято? — выдвигает он свою версию, откусывая кусочек.       — Можно и так сказать, — Птица тянется через угол стола, отламывает половину от Серёжиной печеньки и отправляет в рот. — Да и зачем? У меня же есть ты.       Серёжа усмехается проказе, смотрит в виднеющиеся над кромкой кружки лукавые янтарные глаза хтони. Птица отпивает чай с видимым удовольствием, возвращает кружку на стол.       — Знаешь, — расслабленно вздыхает Разумовский, — я только сейчас понял, как мало мы с тобой, последнее время разговаривали!       — Ты теперь всё время занят. А раньше, помнишь, читал мне вслух, — Птица слегка тянется к Серёже корпусом через стол и в его зрачках отражаются мигающие огоньки новогодней ёлки, — Может быть, у тебя найдутся новые сказки? Я бы послушал.       Он действительно читал ему. Вслух или на самом деле про себя, сейчас Серёжа точно уже не скажет, но главное, что Птица его слышал. Они забирались с ногами на кровать, прямо поверх одеяла, Птица прижимался к нему со спины, обнимал за пояс, оплетал ногами, и Серёжа оказывался в тёплом уютном коконе из рук, ног, перьев, крыльев. Птица клал ему на плечо острый подбородок, щурил, словно довольный кот, свои жёлтые глаза и блаженно слушал. А когда после отбоя в комнатах выключали свет, он плотно сводил над ними свои огромные чёрные крылья, а довольный Разумовский доставал карманный фонарик и тогда они могли ещё немного посидеть над книгой в своём волшебном домике. И если Серёжа в такой момент начинал клевать носом и нечаянно засыпал, Птица непременно убирал книгу, укладывал его голову себе на плечо, заворачивал друга в собственные крылья и оберегал его сон до самого утра.       В груди что-то трогательно щемит, и Серёжа пытается ухватиться за беспощадно ускользающую от него тонкую ниточку воспоминаний.       — По-моему, это были книги по искусству эпохи Возрождения, — с некоторым сомнением припоминает Разумовский.       — Но оно ведь всё о сказках! — восторженно восклицает Птица.       — Наверное. Я не думал в таком ключе.       А ведь действительно, они читали о мифах, легендах и библейских сюжетах, послуживших основной для создания полотен, скульптур и фресок.       — Так ты почитаешь мне? — просит Птица.       — Как-нибудь обязательно, — кивает Серёжа. — Правда! — он не хочет, чтобы Птица посчитал это пустым обещанием, он и сам этого хочет. — Выберем день, и я тебе почитаю!       — Лучше ночь, родной! — улыбается хтонь.       — Хорошо! — он легко соглашается. — Сделаем как тогда, в детстве! — задумывается на мгновение. — Слушай, а когда я… Ну, когда меня не станет, что будет с тобой? Ты переселишься в нового ребёнка, да?       Серёжа ловит себя на том, что этому самому ребёнку уже почти завидует, но мягкий голос Птицы прерывает эти размышления:       — Нет. Я так не умею, — признаётся он. — Да и не хочу. Я уйду с тобой.       Разумовский хмыкает:       — Это что же получается, мы родились и умрём в один день?       Не очень понятно, как относиться к этой новости: вроде бы и тема не весёлая, но с другой стороны, им только по девятнадцать, у них впереди ещё долгая и, он надеется, счастливая жизнь.       — Я могу умереть раньше, а ты останешься, — у Птицы сегодня определённо ночь признаний и откровений.       Серёжа от этой фразы поёживается зябко:       — Я бы не хотел, чтобы так случилось.       — Не бойся, — успокаивает Птица, — я живучий: пока я тебе нужен, я буду рядом.       — Так ты поэтому всё время меня защищаешь?!       Разумовский хихикает, пытаясь перевести ставший как-то уж слишком серьёзным разговор, в шутку.       — Нет.       — А почему?       Птица корчит хитрющую физиономию и подначивает:       — Подумай! Ты же гений! Угадаешь — получишь приз!       — А какой? — любопытствует Серёжа.       Птица манит его пальцем, и когда Разумовский наклоняется ближе, таинственным голосом шепчет на ухо:       — Сердце демона!       От горячего шёпота хтони по спине сами собой пробегают мурашки и Серёжа невольно замирает. Сердце демона… Звучит красиво, конечно, но ведь вряд ли Птица имел ввиду какой-нибудь экзотический сорт роз или малоизвестную марку вина. А вот в прямом смысле проломить грудную клетку какому-нибудь демону, это он может.       Фантазия живо рисует Разумовскому впечатляющую картину: бледная изящная рука Птицы протягивает ему ещё живое окровавленное сердце. Мышца слабо сокращается, вздрагивая в тонких напряжённых пальцах, и тёмная неестественно алая кровь струится по белой коже, срывается тягучими каплями на землю. Зрелище страшное и завораживающе — прекрасное одновременно. Серёжа поднимает взгляд и видит напротив себя мерцающие каким-то мягким внутренним светом глаза Птицы. Тот смотрит тепло, ласково, словно ждёт, примет ли Разумовский его дар и улыбается как-то отрешённо, блаженно. Серёжин взгляд скользит ниже, по шее, ключицам и останавливается, когда видит, что по груди хтони, по чёрной ткани рубашки влажно поблёскивая, хищно расползается большое кровавое пятно.       Серёжа испуганно вздрагивает и морок суетливо отступает. Да ну, к чёрту такие фантазии!       — Ох, Птиц, слушай, — морщится Разумовский от пережитого видения, — давай как-нибудь лучше без расчленёнки обойдёмся, — просит он вполне искренне, — без жертв!       — Ты у меня такой добрый, Серёженька! — с какой-то жалостью улыбается Птица и заправляет Разумовскому за ухо выбившуюся из хвоста прядку. — И такой догадливый!       Сидят близко друг к другу. Молчат. Птица моргает как-то задумчиво, неспешно, как в замедленной съёмке. А ведь глаза у него, и правда, необыкновенные. Такие магические, и такие человеческие при этом. Бездонные. Тёплые. Красивые. А чёрная точка становится всё шире и шире, словно хочет занять собой всё золотое поле радужки, и Серёжа физически ощущает, что его зрачки разливаются вслед за зрачками хтони, почти синхронно.       — О-олег, — запинаясь смаргивает Разумовский, и Птица отводит взгляд. — Олег почему-то до сих пор не звонит.       Он достаёт смартфон растеряно смотрит на экран, где нет ни одного оповещения о пропущенных вызовах.       Птица устало роняет голову на подставленные руки и прикрывает веки, пока Серёжа сосредоточенно возится с телефоном.       — Сеть лежит, — вздыхает Разумовский, но, кажется с некоторой долей облегчения: Олег не забыл, просто проблемы со связью. — А, казалось бы, двадцать первый век на дворе! Вот тебе и высокие технологии! Знаешь, я ведь мечтаю сделать свою соцсеть ещё и для того, чтобы близкие люди всегда могли быть вместе, даже не смотря на все трудности и разделяющее их расстояние!       — Вместе — это прекрасно! — мечтательно выдыхает Птица.       — Слушай, а ведь неплохое название «Вместе»! — Разумовский оживляется, загорается новой идеей, пробует её на вкус. — Тебе нравится?       — Очень! — улыбается хтонь, и Серёжа воодушевлённо начинает сыпать вариантами будущего логотипа, слогана, перескакивает на какие-то инновационные подходы к шифрованию данных, на принципиально новый концепт медиатеки, на перспективы интеграции в другие сервисы и ещё, и ещё, и ещё.       Птица слушает и ему нравится. Очень нравится, когда Серёжа такой возбуждённый, азартный, увлечённый делом. Такой светящийся изнутри. Когда он фонтанирует идеями, которые вспыхивают вокруг него сотнями мерцающих лампочек и шумно взрываются с весёлым треском одна за другой!       Или это не идеи?       — Фейерверк, Птица!       Разумовский подрывается с места, и с по-детски радостным лицом бежит к окну, распахивает балконную дверь настежь.       — Стой, чумной, замёрзнешь же! — спохватывается хтонь.       Он пытается остановить его, но куда там! Серёжа как есть, в одном тонком свитере выскакивает на балкон.       — Смотри, твои любимые огоньки!       Разумовский улыбается, подошедшему Птице и кивает на вспыхивающее разноцветными искрами небо: кто-то в соседнем дворе провожает уходящий год щедрыми залпами многозарядной батареи салютов. На пиротехнику явно не поскупились, так что зрелище вышло мало чем уступающим профессиональному: над крышами домов одна за другой распускаются жёлтые хризантемы, сыплют искрами красные вулканы, а зелёные ивы тянут вниз свои ветви.       Серёжа, задрав голову, смотрит горящими глазами, смаргивая садящиеся на ресницы редкие снежинки.       Птица обнимает его сзади за талию, прижимает к своей груди, и бережно закрывает тёплыми крыльями.       — Простудишься, чудовище рыжее! — беззлобно дышит ему почти в самое ухо.       — Ммм… Ты тёплый! — довольно тянет Серёжа, устраиваясь поудобнее и накрывая руки Птицы своими.       Хтонь фыркает в ответ почти ласково. Так и стоят в обнимку, пока ночь продолжает загораться всё новыми и новыми брызгами огня.       Эхо последнего залпа уже затерялось во дворах, а Разумовский так и продолжает смотреть в небо: теперь там неторопливо и грациозно танцуют серебристые снежинки, опускаются к ним плавно, вспыхивают холодными искрами и замирают. Чёрные крылья Птицы уже припорошены и мерцают в отсветах окон.       Серёжа переводит на них свой взгляд и проводит рукой по внутренней стороне крыла, медленно пропуская перья сквозь пальцы.       — Такие красивые, — тихо вздыхает он.       — Огни? — переспрашивает Птица.       — Пёрышки, — улыбается Разумовский.       Хтонь улыбается в ответ, расцепляет руки и, чуть разведя крылья, тянется куда-то вперёд. Серёжа чувствует спиной как он вздрагивает, слышит короткое сдавленное шипение и вот в его пальцы уже вкладывают длинное иссиня-чёрное перо.       — Это тебе!       Разумовский рассматривает полученный подарок и, заметив окровавленный кончик, испуганно разворачивается к Птице лицом:       — Ну зачем ты? Тебе же больно!       Синие глаза огромные, тёмные в сумерках, смотрят так обеспокоенно, встревожено, находятся так близко, что Птица совсем волю теряет:       — Всё хорошо, родной, — шепчет он, осторожно убирая с Серёжиного лица нависшие прядки. — Если для тебя — мне не больно. Я ведь что хочешь для тебя сделаю! Хочешь я тебе все свои перья отдам? — Серёжа укоризненно мотает головой. — Нет? А хочешь, я спалю этот город? Для тебя! Подожгу как новогоднюю свечку, только чтобы тебе было тепло? — с жаром предлагает Птица, на что Серёжа мотает головой ещё более яростно. — Что, опять нет? Тогда… Тогда хочешь, я завтра выкраду твоего Олега? — в его голосе появляются какие-то отчаянные нотки. — Ошейник на него нацеплю и на поводке к тебе притащу, как собаку! К ногам брошу! Хочешь? — он слегка стискивает пальцами плечо под свитером. — Только скажи!       — Нет, ты что! — заметно напрягается Разумовский и упирается Птице в грудь ладонью. — Не трогай его! Не смей даже думать о таком!       — Не буду родной, — моментально сдаётся тот под строгим взглядом. — Не трону!       Серёжа видит, что он не врёт, расслабляется и снова начинает улыбаться.       — А почему завтра-то? — задумывается Серёжа.       Птица вздыхает еле заметно:       — Потому что если Олег придёт, то я буду вынужден уйти. А я так не хочу уходить! Только не сейчас! — и, немного помедлив, преданно заглядывая в васильковые глаза: — Ты ведь останешься сегодня со мной?       Серёжа, растягивает в ласковой улыбке уголки губ и слегка кивает в знак согласия. Такой светлый, такой красивый…       — Поцелуешь меня? — еле слышно выдыхает Птица.       Серёжа в ответ улыбается ещё шире и ярче, оплетает руками шею хтони и умиротворённо чмокает в щёку.       Птица обнимает его в ответ за плечи, прижимает к себе нежно и, одновременно как-то порывисто, запахивает плотнее тёмные крылья.       Серёже в его объятиях тепло и уютно и даже падающий снег не мешает. А утыкаться носом в шею Птице оказывается гораздо приятнее, когда тебе в рот не лезут пух и перья.       — Ты такой хороший, Птичка! — блаженно выдыхает он. — Спасибо тебе!       А за спиной у Разумовского, обнимающий его Птица грызёт собственный кулак и беззвучно воет от отчаяния.       Не так, родной! Ну не так же! Лучше бы уж просто оттолкнул!       Серёжа тихо сопит, пригревшись в тепле и нежности рук, крыльев. Спокойно так, что начинает понемногу клонить в сон. Птица даже без перьев настолько мягкий, привычный и родной, что, кажется, можно вечность так простоять.       — Птиц! — разнежено окликает Серёжа, даже не открывая глаз.       — М?       — Ты больше не зовёшь меня птенчиком? — слегка обиженно бубнит Серёжа в непривычно гладкое плечо. От кожи Птицы до сих пор вкусно пахнет мандаринами.       Птица перестаёт терзать ни в чём не повинный кулак, широко вздыхает, чтобы голос не подвёл и звучал ровно.       — Так я же не птица сейчас. Когда я птица — ты мой птенчик. А сейчас ты мой Серёжа, — кладёт руку на рыжую макушку, мягко почёсывает подушечками пальцев.       — Зато птенчик звучит ласково, — мурчит Разумовский.       — Хорошо… — совсем по-человечески улыбается хтонь. — Птенчик, ты не замёрз там? Может вернёмся?       — Да, давай, а то мы так новый год пропустим!       В комнате всё так же уютно мигает цветными огоньками ёлка, да стоят на столе покинутые кружки с недопитым чаем. Времени остаётся совсем немного, как раз только чтобы немного прибраться, включить праздничную трансляцию и открыть шампанское.       Серёжа снимает фольгу с горлышка бутылки, ставит рядом два бокала на высоких ножках, и, в очередной раз, заглядывает в мобильный. Увы, перегруженная сеть всё так и лежит в глубокой отключке, не пропуская звонки, и Разумовский с разочарованным вздохом откладывает смартфон на стол.       Птица, шелестит крыльями, занимает свой табурет, задумчиво поглаживает пальцем фужер по тонкому прозрачному боку.       — Свечей не хватает, — заключает он после недолгого изучения стоящего перед ним «натюрморта».       — Свечей нет. И если тебе так уж непременно нужно что-то сжечь — можешь сжечь желание! — усмехается Серёжа.       — Что сжечь? — Птица непонимающе приподнимает бровь.       — Есть такая новогодняя традиция, — поясняет Серёжа, — записать заветное желание на бумажке, а потом, под бой курантов сжечь её, бросить пепел в бокал с шампанским и выпить.       Птица слушает заинтересованно, а потом уверенно, без тени сомнения кивает:       — Оно сбудется!       Серёжа умиляется такому утверждению, вздыхает снисходительно:       — Да это же просто шутка такая!       — С огнём не шутят, уж я-то знаю! — Птица действительно предельно серьёзен. — А это — ритуал! Так ты уже решил, что загадать?       — Да всё равно мои желания не сбываются, — упрямится Разумовский.       — А ты уже делал так? — настаивает хтонь.       — Ну, именно так — нет.       — Так давай сделаем, птенчик! — янтарные глаза горят азартом. — Знаешь сколько у огня силы? А я знаю! Мы близки с ним, я ему верю!       — Чудес не бывает, Птица!       Хтонь фыркает и закатывает глаза.       — Родной, ты сейчас с демоном говоришь!       Разумовский сдаётся, тянется за небольшим блокнотом и карандашом, протягивает Птице. Тот задумывается на секунду, а затем с крайне одухотворённым лицом тщательно выводит что-то на белой бумаге.       — Что ты там так вырисовываешь? — улыбается Серёжа, глядя на увлеченного двойника.       — Мечту, — Птица улыбается в ответ, вырывает листок, складывает пополам и пододвигает блокнот Серёже. — А теперь ты!       — Даже не знаю, — рассуждает вслух Разумовский, покусывая кончик карандаша, — Мой проект, наверное.       Серёжа пожимает плечами, быстро, но несколько равнодушно, пишет «Запустить свою соцсеть» и жестом взаправдашнего фокусника извлекает из ниоткуда чёрную зажигалку. Магии в этом, конечно, никакой нет: зажигалка Олега. Одноразовая, пластиковая — их несколько таких раскидано по всей квартире. Теряются часто, потом обнаруживаются в самых неожиданных местах, вот и эта удачно попалась на глаза. Разумовский чиркает колёсиком, и небольшой язычок пламени вырывается из сопла, — работает.       Птица смотрит на огонёк в Серёжиных руках с надеждой, почти с любовью. Птица верит в силу огня.       Они открывают шампанское, разливают вино по бокалам, ждут скорого наступления полуночи. С монотонно мерцающего экрана президент заканчивает рассказывать в очередной раз про трудный год, грядущие перспективы, казённо желает всем стандартных счастья, радости, здоровья.       Серёжа не слушает.       Он в очередной раз достаёт смартфон, пробегает большим пальцем по экрану, чтобы убедиться в том, что связь до сих пор отсутствует, качает головой и упрямо жмёт кнопку записи голосового сообщения: «С новым годом, Олеж! Я тебя люблю!». Не громко, но с чувством, от всего сердца. Откладывает гаджет в сторону: заработает сеть — Олег получит.       Птица глядит на него, словно мучительно что-то обдумывая, затем мнет в кулаке свою записку и требовательно тянет вперёд руку:       — Блокнот! — выпаливает Птица.       — Ты чего? — удивляется Серёжа: на экране уже появляется изображение курантов.       — Я передумал! Бумагу! Ну же! — почти рявкает хтонь.       Звучит решительно, жёстко и ничего не понимающий Разумовский молча подталкивает ему письменные принадлежности.       Птица хватает карандаш, пишет новую записку торопливо, даже как-то остервенело, с яростным нажимом. Рисуя в конце что-то напоминающее восклицательный знак, от усердия ломает грифель и резко выдирает страничку.       Серёжа поспешно высекает искру зажигалкой, протягивает хтони заплясавший голубоватый огонёк и обе записки занимаются пламенем, вспыхивают, роняя чёрные хлопья в подставленные бокалы.       Куранты мерно отбивают полночь.       Пепел в играющем вине ощущается странно и чужеродно, оседает на языке и Серёжа слегка морщится, размеренно выпивая его вместе с пляшущими пузырьками газа. Птица же опустошает свой бокал порывисто, на одном дыхании, в несколько больших глотков.       — С новым годом, Птица! — мягко усмехается Серёжа. — И что ты там вместо мечты загадал?       Птица в ответ лишь хмурится, отрывает от бокала тяжёлый, немного рассеянный взгляд, словно не понимает, о чём его спрашивают, и Разумовский начинает волноваться: возможно, хтони просто нельзя пить?       Но додумать эту мысль он не успевает, потому что в дверь звонят. Возмутительно бойкая трель звонка звучит в этот момент настолько нелогично, что Серёжа даже и не порывается встать с места: ждать, кроме перебравших соседей, некого, однако Птица совершенно трезвым твёрдым голосом неожиданно просит: «Открой!», и Разумовский послушно выходит из комнаты.       Резко щёлкают дверные замки, бесшумно отъезжая на петлях, распахивается входная дверь и на пороге дома возникает высокая мужская фигура в запорошенной снегом военной форме.       — Олег!       Птица слышит удивлённый и вместе с тем радостный возглас Серёжи, неторопливо поднимается с места.       Всё.       Откуда-то он точно знает, что можно сильно не спешить, у него ещё есть немного времени. В прихожей становится тихо, звуки голосов не слышны, но Птице не нужно выглядывать, чтобы понять, что именно там сейчас происходит, более того, он вовсе не желает на это смотреть.       Он окидывает рассеянным взглядом комнату, берёт со стола свой бокал, стягивает на ходу носки, отправляет это всё в шкаф на полку с вещами Разумовского: Серёжа потом найдёт. Подходит к уютно светящейся ёлочке, снимает с ветки стеклянную сову и с горькой усмешкой бросает в мягкую мишуру у основания деревца.       Всё. Можно уходить.       Олег холодный, но целует жарко с дурманяще тягучей нежностью. От него пахнет морозом, бензином, чужими сигаретами и самим Олегом — самый лучший запах на свете! А губы заботливые, деликатные и сам поцелуй глубокий, неторопливый, без ненужной сейчас ненасытной суеты. Долгий до головокружения.       Волков отрывается нехотя, дышит глубоко, рвано:       — Прости, Рыжик, я опоздал! — и тихо улыбается самыми уголками губ.       У Серёжи сил остаётся только на то, чтобы уткнуться лбом в бушлат и счастливо выдохнуть «Олежа».       — Как же я соскучился, Серый! — Волков блаженно прижимается щекой к рыжим волосам, прикрывает глаза от умиротворения и покоя: дома, он теперь дома!       Стоят ещё пару мгновений не в силах оторваться, надышаться друг другом.       — Но как же так? — Разумовский, наконец, поднимает на Волкова счастливый, пронзительно синий взгляд.       — А так, что два солдата и лопата заменяют экскаватор! — с наигранной серьёзностью отвечает Олег.       — В каком смысле? — Серёжа лишь непонимающе хлопает ресницами.       — В снегокопательном! — неприкрыто ржёт Волков. — Слушай, дай я сначала в гражданку переоденусь! Или тебе нравятся мужчины в форме?       Он весело подмигивает, расстёгивает бушлат, тянет с шеи уставной шарф. Разумовский приваливается плечом к стене, наблюдает за процессом с довольной полуулыбкой.       — Ты мне нравишься и в форме, и в гражданской одежде, и без одежды… Особенно без одежды, — тянет он с томными нотками в голосе.       — Провокатор! — беззлобно фыркает Олег. — А что с рукой? — кивает он на пластырь.       — Молотком случайно попал, — беззаботно отмахивает Серёжа.       Олег расшнуровывает берцы и понимающе кивает:       — И в чей гроб, на сей раз, гвозди заколачивал?       — Олег! — возмущённо вспыхивает Разумовский. — Я вообще-то крестовину для ёлки делал!       — Так а чего ты её просто в ведро с песком не воткнул? — абсолютно не задумываясь выдаёт Волков.       — Что? В ведро?       Разумовский аж зависает от очевидности и простоты такого решения. И как такая элементарная вещь не пришла ему в голову? Это же так просто! Лучший студент курса, подающий надежды программист, обладатель выдающегося IQ… Как же неприятно чувствовать себя идиотом.       — Да не важно, Серый! — хмыкает Олег, глядя на расстроенную физиономию. — Главное, что обошлось жертв! — и, снова взглянув на заклеенный палец, добавляет, не сдержавшись: — Ну, почти!       — Волков, скажи, вот и за что я тебя люблю? — дуется Разумовский.       — Понятия не имею, Серёж! — мягко улыбается Олег, обнимая его одной рукой за плечи и увлекая в комнату. — Сам удивляюсь!       И, в качестве извинения, легко целует в висок.       — Ты что тут без меня одними мандаринами питаешься? — Олег кидает беглый взгляд на практически пустой новогодний стол и быстро стягивает себя хэбэшку. — Тощий — аж прикоснуться страшно, не дай бог сломаю! Учти Разум, спать один будешь!       Волков привычно достаёт домашнее, влезает в штаны и уже собирается натянуть свежую футболку, когда длинные руки оплетают его поперёк груди.       Серёжа тесно прижимается к его спине и, поднявшись на носочки, влажно целует загривок под линией роста волос.       — Уверен? — шепчет он, отираясь кончиком носа о немедленно покрывшуюся мурашками кожу.       Шею обдаёт горячим дыханием, и Олег резко выворачивается, тянет Разумовского к себе, подхватывая под поясницу. У того глаза невинно — развратные и блаженная ухмылка на покусываемых губах.       — Серый, — пьяно выдыхает Волков, — я тебя четыре месяца не видел, так что нет, абсолютно не уверен! И ещё я не уверен, что мы вообще сегодня уснём! — тянется к приоткрытым губам.       — Значит верным был? — довольно улыбается Серёжа в поцелуй.       — Как собака! — Олег часто дыша ловит урывками чужие губы, запускает руки под растянутый свитер. — Видишь, уже на кости кидаюсь!       Сильные, но нежные пальцы пробегают по бокам, без усилий пересчитывая, кажется, все двенадцать пар рёбер. Одно лишь хорошо: кроме кожи и костей под ладонями приятно ощущаются ещё и вполне себе крепкие мышцы. Ну хоть до истощения себя не довёл!       Олег оставляет на губах Разумовского последний короткий поцелуй и, немного отстранившись, со смехом просит:       — Серый, давай пожрём, а? У тебя продукты хоть какие-нибудь есть?       С появлением Волкова на кухне сразу становится привычно тепло, уютно и правильно. Аппетитно шкварчит на сковороде тонко нарезанная картошка, нож, с бойким перестуком легко порхает над разделочной доской, и всё пространство наполняется дразнящим ароматом домашней еды. Серёжа ёрзает на стуле в нетерпении, на что получает в руку дольку свежего огурца: — Грызи, Разум!       — Так как тебя отпустили-то? — возвращается к разговору Разумовский, звонко хрустнув огурчиком.       — Ты же сам говорил — я везучий! — усмехается Олег, бойко нарезая помидоры с мастерством профессионального повара. — Не поверишь, Серый, реально повезло! Дороги замело все, автобусы не ходят, не пройти, не проехать, сотовая связь лежит. В общем, попали не только мы с пацанами, но и майор! По этим сугробам даже на его «вездеходе» ехать опасно: встрянет где-то на таком морозе и всё! И даже не позвонить! Ну а сам понимаешь, у мужика дома жена, дети. Торчать в части в новый год неохота. А мы с Сашкой местные. У Санька тут родители, а у меня квартира и… — Олег запинается с ухмылкой. — Ну, в общем, я сказал, что меня девушка ждёт!       — Эй, тебя парень ждал вообще-то! — наигранно обиженно возмущается Серёжа со своего места.       — Боюсь, майор бы не оценил такой откровенности! — Олег со смехом качает головой. — Так что на сегодня официально ты — моя девушка, Серый! — он беспомощно разводит руками.       — Ну вот, а ты даже без цветов явился! — хихикает Разумовский. — А дальше?       — А что дальше? — пожимает плечами Олег, ссыпая нарезанные овощи в салатник. — Майор кидает в машину две лопаты, нас с Сашкой и по газам в город! По дороге раз пять откапывались, но прорвались. Мы пока ехали, я тебе пытался дозвониться, но связи не было. Майор нас у ближайшего метро высадил и дальше уже каждый сам по себе. Я вот только не успел немного.       — Нет, ты вовремя! — Серёжа смотрит на него влюблённым взглядом. — Ты всегда вовремя, Олеж!       — Ну что, тогда в комнату пойдём, будем праздновать?       Они перетаскивают свой незатейливый, и совсем не праздничный (хотя, кого это волнует?) ужин, разбавляя скудную сервировку новогоднего стола. Олег сгребает в сторону мандарины, конфеты, открытую пачку печенья — это всё потом, расставляет тарелки. Садятся друг напротив друга. Серёжа принимается за еду торопливо, обжигается, машет ладонью на открытый рот.       — Серый, не отнимут, куда спешишь? — беззлобно журит Волков.       — Так фкуфно фе! — пытается хватать ртом воздух Разумовский.       Олег лишь головой качает: комплимент приятен, чего уж там, но по Серому видно, что он банально голодный. Разумовский уже так привык забивать на себя, уходя в учёбу и разработки, что даже не замечает этого, пока ему тарелку буквально под нос не сунешь. В такие моменты хочется бросить всё, сбежать к нему, заботиться, кутать в плед, греть, кормить. Но Серый уже большой мальчик, заботу примет, а опеку нет. Да, собственно, никогда её не принимал. Слишком упрямый, гонористый. Сильный, хоть и хрупкий на вид. Но под искренне обеспокоенным голосом Олега непременно смягчается, прогибается и, порой, в ответ на взволнованное: «Серёж, ты там вообще ешь?», где-то через полчаса прилетает почти стыдливое фото столовской булочки с компотом или пюре с невнятным дополнением. Ну хоть так.       Сейчас же Волков смотрит на Серёжу с искренним умилением, радуется отменному аппетиту, и ощущает себя заботливой бабушкой. Ассоциация настолько комична, что Олег отводит взгляд, чтобы не засмеяться и не смутить ненароком жующего Разумовского, бесцельно шарит глазами по столу.       Зачем-то лежащий рядом с открытой бутылкой шампанского, небольшой блокнотик слегка припорошен хлопьями серой пыли, и Олег совершенно автоматически проводит по нему пальцами, растирает между подушечками.       — Серый, ты что, тут жёг что-то?             Разумовский отрывает взгляд от тарелки, хмурится на мгновение, словно вспоминая, наконец кивает:       — Да, новогоднее желание загадывал, — хмыкает чуть смущённо. И правда ведь, ну что за детский сад?!       Волков стирает оставшийся пепел со странички и радостно улыбается:       — Ух ты! Я-то думал, что это мне опять повезло, а тут вон оно что! Всегда знал, что все рыжие ведьмы!       — Почему это? — удивляется Серёжа.       — Прости, Рыжик, но я случайно спалил твоё желание! — Олег с ухмылкой протягивает Разумовскому блокнот. — Но оно ведь уже исполнилось, так что не страшно!       Серёжа берёт блокнот в руки и переводит озадаченный взгляд на страничку: на размазанном пепельно-сером фоне отчётливо проступают торопливые белые буквы: «Олег здесь!».       Птица!       Он совсем забыл про него! Увидел Олега и всё из головы вылетело! И Птица ушёл, как уходил всегда, стоило лишь появиться кому-то третьему. А ведь он не хотел. Не хотел, чтобы Олег приходил, не хотел уходить.       Разумовский озирается по сторонам, словно надеясь заметить хтонь в притаившихся по углам тенях, скользит взглядом по ёлке, по мигающим огонькам, невольно задерживаясь на висящих рядом фигурках лисы и собаки. Совы нет. Какое-то нехорошее чувство начинает скрести изнутри, и Серёжа снова смотрит на запись в блокноте. Да неужели он действительно это загадал? Он же что-то другое хотел! У него же мечта была! Он же верил, что всё сбудется! И отказался?       Разумовский вспоминает смятый в нервных пальцах и отброшенный в сторону клочок белой бумаги, крутится на стуле, заглядывает в поисках под стол, шарит глазами, пока взгляд не упирается в заветный комок. Он достаёт его, разворачивает, одновременно сгорая от любопытства и боясь увидеть что-то… Да он и сам не знает что! Прочитав, зажимает в кулак и упирается лбом в сцепленные руки.       «Быть с тобой», и даже маленькое сердечко рядом. Идиот!       — Серый, всё хорошо? — тревожно спрашивает ничего не понимающий Волков.       Разумовский поднимает на него растерянный взгляд, спрашивает как-то невпопад:       — Олег, скажи, я умный? Только честно!       Волков теряется, не понимает к чему этот вопрос? Конечно умный! Серёга вообще самый умный из всех, кого он знает, да и сам Серый ещё со школы в курсе, что котелок у него варит значительно мощнее обычного.       — Если честно, то ты гений, Серёж, — на полном серьёзе заверяет Олег.       — Тогда какого ж хрена я очевидных вещей в упор не замечаю? — практически стонет Разумовский.       — Да что случилось-то, Серый?       У Олега взгляд встревоженный, непонимающий. Слишком давно, слишком хорошо знает Разумовского, чтобы не видеть — какой-то серьёзный кавардак творится в башке юного гения.       Меж тем Серёжа собирается с духом, набирает в грудь воздуха:       — Олег, я должен тебе кое-что сказать… — взяв себя в руки, начинает он.       Волков всматривается в ставшие предельно серьёзными васильковые глаза и нервно дёргает уголком губ:       — Если что, начало мне уже не нравится.       — Подожди, не сбивай меня! — машет на него руками Разумовский. — На самом деле мне уже давно нужно было это сделать! В общем… Олеж, у меня кое-кто есть!       Как обухом по голове. И время сразу течёт так тягуче, липко, почти останавливается, все звуки словно через толстый слой ваты, а перед глазами только синее с рыжим прожигает до боли… У Серёжи кто-то появился…       — Девушка? — как-то отстранённо интересуется Волков.       — П-парень, — запинается Разумовский, глядя в остекленевшие глаза Олега.       Парень… Лучше бы девушка. Кризис ориентации, осознание собственной гетеросексуальности, отказ от юношеских экспериментов… Это как-то можно было бы попытаться понять, но парень… Волков, признай уже, тебя банально не дождались из армии! Да, вот так примитивно! А чего ты хотел? Жизнь она вообще штука пошлая. А Серёга интересный, умный, перспективный… Да, блин, тупо красивый парень! Одни глазищи чего стоят! Волосы… Девки засматриваются, так думаешь парни в стороне остались, пока ты тут долг Родине отдаёшь, да на фото вздыхаешь? Кто ты ему, чтобы он тебе верность хранил? Муж? Окстись, Волков, не в той стране родился! Всё правильно. Всё ожидаемо. Вдохнуть бы только. Не выходит!       — Олеж, пойми, он очень важен для меня.       Доносится откуда-то голос Серёжи.       — Важнее чем я? — пересохшими губами на выдохе спрашивает Олег.       — Нет! Это другое!       Спешит заверить его Разумовский и Олег весь взрывается внутри, но внешне лишь устало отмахивается:       — Разум, только давай без этой банальщины! — он кисло кривит лицо, не желая скатываться в мелодраматическое выяснение отношений. — И давно вы вместе?       — Давно, — подтверждает заметно притихший Серёжа.       — Ты хочешь прекратить наши отношения? — дико хочется курить. Или водки. А лучше и то и другое.       — Нет, Олеж! — Серёжа выглядит испуганным. — Не хочу! Я очень надеюсь, что после этого ты, всё равно, останешься со мной. Я понимаю, это сложно…       — После чего, Серый? — перебивает его Олег, потирая внезапно занывший висок. — Скажи уже прямо, чего ты от меня хочешь?       — Я хочу тебе его показать. Познакомить вас. Только мне сначала проверить кое-что надо.       — Разум, ты в конец охренел?! — Олег сам удивляется тому, что ещё не сорвался на крик. — Всё, я курить!       Сгребает со стола зажигалку, перетряхивает форму, и, найдя сигареты, прикуривает прямо на пороге балкона, стоя у распахнутой настежь двери.       — Олеж, только не уходи потом никуда, дождись меня! — просит Серёжа и убегает на кухню.       Птицы здесь тоже нет. Впрочем, Разумовский и не думал его тут застать, демон сейчас явно за пределами материального мира, он даже не ощущает его присутствия, но надеется, что хтонь откликнется, где бы ни был.       — Птица! — зовёт Серёжа, но ничего не происходит. — Выйди, Птичка! — и снова без изменений.       Не так… Всё не то. Он перебирает в памяти сегодняшний день, слова, фразы, взгляды… Кажется вот оно!       — Ты нужен мне!       Тень в углу колышется, подобно занавеске, и выпускает на свет демона. Снова перья, клыки, когти, поникшие крылья.       — Звал?       Серёжа окидывает его пристальным, каким-то изучающим взглядом, словно прочитать хочет.       — Да, хотел выяснить кое-что.       — Спрашивай, — хтонь безразлично пожимает плечами и крыльями, неторопливо проходится по кухне.       Разумовский сдвигает брови к переносице, нервно закусывает нижнюю губу: весь сосредоточенный, немного напряжённый, видно что-то безумно важное обдумывает.       — Ты знал, что желание сбудется?       Птица задумчиво поднимает бровь.       — Предполагал.       Ответ выходит несколько уклончивым, но Серёже этого, видимо, достаточно и такого.       — Тогда спасибо, — говорит он уже мягче, — за Олега.       — Не стоит, родной. Это всё? — устало смотрит хтонь.       Птица хочет уйти.       Правда. Упасть в темноту, в тишину и не вылезать оттуда до возвращения в Москву, как минимум, чтобы не видеть ни Волкова, ни кого-то ещё. Он бы и сейчас не вышел, но Серёжа позвал так, что не послушать было выше его сил. А оказалось, что и это лишь для того, чтобы поблагодарить за Олега и снова уйти к нему. Так стоило ли ради этого вообще выдёргивать его? Пережил бы и без «спасибо».       — Нет.       Что именно «нет», Серёжа не поясняет. По логике за этим должно было что-то последовать, прозвучать очередной вопрос, но вместо этого, Разумовский лишь делает решительный шаг вперёд.       От неожиданности и напора хтонь начинает медленно пятиться назад, пока не впечатывается в столешницу.       Когтистые пальцы цепляются за пластик, крылья за спиной только мешают, а отступать становится некуда. Странные ощущения. Птица больше привык к роли охотника, нежели к роли жертвы, но наступающий Разумовский откровенно подавляет, вынуждает сделать шаг назад. Это сбивает с толку и волнует одновременно.       Птица уже почти садится на рабочую поверхность, когда Серёжа подходит вплотную и упирается руками по обе стороны от удивленной хтони. Всматривается внимательно в столь схожие с ним черты, пытаясь считать едва заметные вспышки эмоций: растерянность, небольшой испуг, волнение, интерес, грусть.       Разумовский стоит так пару мгновений, а затем ещё немного подаётся вперёд и мягко накрывает губы Птицы своими.       Поцелуй выходит совсем лёгкий, поверхностный, почти невинный, одними лишь губами, но у Птицы глаза расширяются и дыхание прерывается: это шутка? Это же просто братский поцелуй? Да? Дружеский? Это ведь не может быть по-настоящему! Серёжа не мог его поцеловать! Ч-ч-ч-чёрт! Его Серёжа, прямо сейчас целует его в губы, так, как не целуют ни брата, ни друга, а он стоит оцепеневший, как мальчишка переволновавшийся! Да он и есть мальчишка: глупый и влюблённый! Да делай же что-нибудь, ты же так хотел этого!       Птица то ли вздыхает, то ли смазано всхлипывает, закрывает глаза, подаётся навстречу, и отвечает предательски дрожащими губами, почти робко, осторожно, потому что клыки, потому что Олег в соседней комнате, потому что если он сейчас отпустит столешницу, то просто рухнет на колени к Серёжиным ногам. И сердце стучит где-то в горле, а когти врезаются в сжимаемый с силой пластик. Ещё! Хочется ещё ближе, теснее, глубже! Только осторожно, чтобы не поранить, вот так…       И Серёжа плавно отстраняется, разрывает контакт так и оставляя этот поцелуй нежным и чистым, почти целомудренным. Почти…       У Птицы отчаяние и мольба в медовых глазах: порывисто подаётся вперёд, в страстном желании сорвать ещё немного ласки, но длинные пальцы запрещающе ложатся на его губы, заставляя остановиться.       Серёжа смотрит на него внимательно, чуть строго, но при этом тепло, и от этого взгляда воля по швам трещит: приказывай, родной! Я слушаю!       — Любишь? — задаёт единственный вопрос Разумовский.       — Люблю! — снова обессиленный то ли вздох, то ли стон.       Серёжа улыбается довольно, ласково поглаживает хтонь по щеке и ещё раз быстро и коротко целует в губы.       — Идём!       Он, уверенно хватает Птицу за запястье и тянет за собой.       Птица за ним готов хоть в бой, хоть на костёр, но Разумовский тянет его в комнату, к Олегу, и Птице становится страшно. Первый раз в своей, в сущности, недолгой жизни, хтонь действительно боится, чувствует безотчётный страх не за Серёжу, а за самого себя. Ведь если перед Разумовским встанет вопрос выбора, то он выберет не его, и Птица даже осудить за это не сможет, — сам знает, что значит любить.       Волков стоит лицом к окну, закрывает балконную дверь, задёргивает штору.       В комнате пахнет снегом и сигаретным дымом. Значит курил. Долго. Видимо думал. Мрачный, напряжённый. Даже со спины видно. Птица следит за ним, рефлекторно топорщит перья и сам на себя злится — слишком уж очевидно защитный жест!       — Олег! — окликает Серёжа и Волков оборачивается. — Олег это мой… — Разумовский запинается, не зная, как лучше выразиться. — Это мой Птица!       Разумовский отпускает руку и переплетает свои пальцы с пальцами хтони.       Вид у Серёжи взволнованный, но решительный, и в этом «мой», в этом переплетении, Птица чувствует такую поддержку, что когти и перья втягиваются сами собой: Серёжа готов его защищать и до последнего отстаивать даже перед Олегом.       Олег оборачивается на голос и видит Серого. Серого и… Да кого угодно, но только не нарисованного воображением Волкова, удачливого любовника! Существо с чертами Серёги, крылато и с ног до шеи покрыто перьями. Это даже не человек! Монстр выглядит напряжённым, немного напуганным, косится на Олега опасливо и недоверчиво, но, когда Разумовский берёт его за руку, заметно успокаивается и неожиданно преображается во вполне человеческого Серёжиного двойника, только с янтарными глазами. А, ну да, ещё и крылья!       Волков подходит ближе.       — Так ты что, про него мне говорил? — на всякий случай уточняет он.       — Ну да! — слегка растеряно подтверждает Разумовский.       Птица…       А ведь он его помнит.       Нет, они не встречались лично, но Серый в детстве рисовал его. Когда они сдружились настолько, что Рыжик доверил Волкову самое ценное и тайное — свой альбом, он впервые увидел этого чёрного ангела. Серёжа тогда внимательно следил за реакцией Олега, и, не встретив никакого осуждения с его стороны, попросил пообещать никому про эти рисунки не рассказывать. Это была его самая большая тайна. Как оказалось, маленький Разумовский рисовал своего воображаемого друга. Он называл его Птицей, говорил, что тот живёт в его сердце, но выходит к нему, когда никто не видит, а ещё разговаривает с ним, защищает, прогоняет кошмары, и что до появления Олега, Птица был единственным, с кем он близко общался.       Серёжу не понимали. Дети смеялись над ним, отбирали и рвали рисунки, взрослые нервничали, таскали к психологу. Тот бессильно разводил руками, сыпал какими-то непонятными словами типа «тульпы» и «расстройства идентичности», говорил, что, возможно, с возрастом психика придёт в норму.       А вот Олегу про Серёжу всё было абсолютно понятно.       Он и сам часто разговаривал со своим отцом. Иногда мысленно, иногда даже вслух. Когда становилось особенно тяжело или грустно, достаточно было сжать в кулаке кулон в форме волчьего клыка, и образ темноволосого улыбающегося мужчины сам собой возникал перед глазами. А засыпая, Олег порой чувствовал, как отец гладит его по плечу или целует в лоб.       А Серёжа видел Птицу.       Возможно, к нему тоже приходил бы отец или мать, но Рыжик прожил в детдоме всю жизнь, и ему просто некого было вспоминать, но, как и всем, хотелось иметь кого-то близкого.       С возрастом, как и ожидалось, Птица забылся. Серёжа порой всё ещё рисовал его, но образ из детской фантазии превратился в основу для инфернального автопортрета: пернатый летающий демон с внешностью Серёги. Учитывая сильно выросшее мастерство рисовальщика, смотрелось действительно круто! А потом, постепенно всех вытеснил Олег, словно Разумовскому было неинтересно рисовать что-то другое.       И вот теперь этот самый воображаемый демон с детских рисунков стоит перед ним. Но странно даже не это, а то, какое невероятное облегчение при этом испытывает Волков. Ведь выходит не появилось у Серёжи никакого парня. Сидит его солнце рыжее, кодит денно и нощно, ждёт своего ненаглядного из армии, налево даже и не смотрит! Любит! А что они с ним на пару умом тронулись и вот это вот с крыльями видят, это уже такие мелочи!       Птица смотрит на подошедшего Олега слегка исподлобья. Далеко не первый раз видит, конечно, но чтобы вот так, в живую, глаза в глаза… Красивый мальчик. Высокий, статный, взгляд глубокий, проникающий, а главное внимательный, заботливый и смелый. Не испугался, не ударил. Хотя мог бы. До этого все люди, которым он показывался, или убегали с криками, или пытались ударить. А Олег просто смотрит. Видит монстра, видит трепетно переплетённые с Серёжей пальцы и не бьёт ни из страха, ни из ревности. Спасибо. Было бы очень сложно не ударить в ответ, но нельзя. Не его. Птица смотрит и понимает, почему Серёжа из всех людей выбрал именно его. Спокойный, надёжный. Чёрт… А ведь они могли бы подружиться… Пожалуй… Ещё тогда, в детстве. А сейчас… Возможно сейчас они могли бы… быть?       — Птица, значит? — Волков беззлобно изучающе осматривает хтонь, которого теперь от человека отличают лишь крылья за спиной. — Олег!       Он тянет вперёд руку и Птица, немного подумав, протягивает ему в ответ свою узкую ладонь.       В глазах Олега на миг проскакивает растерянность, но рукопожатие у него уверенное, в меру сильное. Птице нравится. Выдержанный. Будет стрелять — рука не дрогнет, с волнением справится. Достойно уважения. А ещё просто приятно ощущать пальцами тёплую, слегка шершавую кожу.       — Эээ… Красивые крылья! — слегка запнувшись, Волков кивает за спину хтони, едва заметно улыбнувшись.       И у Птицы в ответ уголки губ сами ползут в стороны.       Серёжа с Олегом сидят на большом разложенном диване, упираются спинами в стену, неторопливо потягивают из бокалов шампанское под работающий фоном новогодний эфир. Птица тут же рядом, лежит практически поперёк Разумовского: залез половиной тела к нему на колени, свернулся калачиком и притих. Наболтался до этого.       При более близком знакомстве, пернатый оказался довольно интересным и даже приятным парнем! По началу, сидел тихо, жался к Серому, да и Олегу было несколько непривычно общаться с существом, о котором он не знал практически ничего, и при этом, которое, неплохо знало его самого. Но постепенно демон освоился, оживился, обнаружил неплохое, хоть и довольно ехидное чувство юмора, любознательную натуру, живой интерес к теме оружия, крепкое знание теории бушкрафта и вот уже где-то через два часа, они вполне увлечённо спорили на тему преимуществ «финки» над «якутом». Серёжа в тот момент почти ничего не понимал, но, кажется, был рад самому факту их живого общения, видимо до последнего сомневался, что парням удастся наладить контакт друг с другом. В какой-то момент Разумовский даже уточнил, действительно ли Волкову комфортно, что их сейчас двое, но Олег лишь отшутился, что какой нормальный мужик не мечтал замутить с близняшками? Серый в ответ на это залился краской по самые уши, а Птица, кажется, в первый момент просто не понял. Но когда, через пару мгновений, смысл шутки дошёл и до него, скулы демона неожиданно окрасились очаровательным румянцем.       — Кажется твой демон, или кто он там, отрубился! — ухмыляется Олег.       Разумовский наклоняется вперёд, осторожно, кончиками пальцев, убирает упавшие на лицо хтони прядки волос, тепло улыбается.       Волков тоже тянется посмотреть поближе.       Птица крепко спит, доверчиво прижимаясь щекой к Серёжиным коленям, рот слегка приоткрыт, сопит тихонечко, ровно. Такой беззащитно-трогательный. Когда глаз не видно, от Серого почти не отличить! Олег даже ловит себя на том, что почти дёрнулся поцеловать эти полуоткрытые губы: эдак ещё и ночью их перепутаешь! Но даже эта мысль скорее забавляет его, чем вызывает отторжение.       — Он просто устал, — тихо поясняет Серёжа, ласково перебирая чужие волосы. — Намаялся. Он ещё никогда так долго в физическом теле не находился. Это много сил забирает. Я раньше вообще не видел, чтобы он спал в материальном мире.       — А от чего это зависит? — Олег чуть сдвигается, чтобы было удобнее наблюдать эту идиллию между двумя рыжиками, делает глоток шампанского. Всё же вместе они смотрятся чертовски привлекательно!       — Не знаю, — Серёжа отпивает следом, — но он говорит, что это как-то связано с моим желанием видеть его осязаемым. Мы вообще с ним тесно связаны. — Разумовский ненадолго замолкает, продолжая задумчиво массировать голову двойника подушечками пальцев. — Олег, — он снова подаёт голос, — я хотел попросить, можно он останется с нами?       — А он что, может уйти? — Волков хмурится непонимающе и выливает в себя остатки вина.       — Вообще-то нет, — вздыхает Серёжа. — Только спрятаться в меня и не попадаться тебе на глаза, как и раньше. Или умереть. Олеж, он просто не выживет без меня. Я не могу его убить, вы мне оба очень дороги.       — То есть, никуда он от тебя не денется, — подытоживает Волков, убирает в сторону опустевшие бокалы, усаживается по-турецки. — Получается, у меня и выбора-то особо нет. Придётся привыкать, что нас теперь трое.       Разумовский благодарно улыбается, а Птица вздыхает во сне совсем по-человечески, легко и безмятежно.       — На самом деле так было всегда, просто ты не знал, — почти шепчет Серёжа, боясь потревожить спящего. — Но я не хочу его больше прятать от тебя!       — И не надо. Он красивый. Как ты.       Олег кладёт ладонь на щёку Птицы, осторожно поглаживает большим пальцем. Хтонь улыбается, отирается разнежено, то ли не различает во сне чьё прикосновение, то ли рад принять ласку и от этой руки тоже. Волков ведёт ладонью ниже, по линии челюсти, по шее, через ключицы, к выступающим под тканью рубашки острым лопаткам, ласково поглаживает спинку. Птица податливо прогибается, издаёт тихий на грани выдоха стон, вызывая у Олега довольную улыбку: — какой отзывчивый, оказывается!       — Крылья-то он куда дел? — смешливо фыркает Волков, поднимая глаза на Серёжу. — Я даже проверил — нету!       — Линька! — тихонько хихикает Серёжа, вспоминая шутку Птицы. — А если серьёзно — убрал. Наверное, спать мешали. Или хочет быть человеком. А ещё мне кажется, это значит, что он чувствует себя в безопасности. Знаешь, я ведь волновался как ты ко всему этому отнесёшься, а ты так спокойно воспринял! Волче, ты просто потрясающий!       Волков сдавленно ржёт в кулак, снова пересаживается к стене, позволяя Разумовскому расслаблено привалиться к своему боку, обнимает того за плечи одной рукой.       — Серый, — начинает Олег, — я просто думал, что у нас с тобой массовое помешательство и коллективные глюки! Ну сам подумай, как я ещё мог отнестись к неожиданному явлению пернатой хрени с крыльями?       — Хтони, — автоматически поправляет Серёжа.       — Не принципиально, — отмахивается Волков. — Я, когда с ним здоровался, был абсолютно уверен, что он развеется, или что хоть мои пальцы пройдут сквозь него… И вдруг тут оказывается что у этого парня рука тёплая! — Олег снова беззвучно смеётся. — Серый, да я в шоке был! Но орать в тот момент было уже как-то неудобно. А ещё, Разум, ты дебил! — неожиданно заканчивает он.       — Это почему ещё? — Разумовский даже забывает обидеться от неожиданности.       — Да я же думал у тебя другой парень появился! — Волков прижимает его к себе. — Это ж надо было так ляпнуть: «Олеж, у меня кое-кто есть!», я себе уже такого напредставлял, а оказалось, ты всего-навсего одержим демоном!       — Действительно, такая мелочь! — смеясь фыркает Серёжа, и, тут же осторожно спрашивает: — А к нему не ревнуешь?       Волков задумывается. Вроде бы должен. Но как-то не получается. Может потому что они это просто «2 в 1», может потому что нельзя уйти от своего парня к своему демону, а может потому что ему просто понравилось видеть сразу двух рыжиков.       — Знаешь, — выдыхает он, — ревновать тебя к нему, это всё равно, что ревновать тебя к тебе. Какой в этом смысл?       Разумовский заметно грустнеет, машинально поглаживает Птицу по рыжей макушке, сокрушённо качает головой:       — Мы не одно и то же, Олег. Он часть меня, но мы разные. И… — он запинается. — Я поцеловал его сегодня. Всего раз, — оправдывается Серёжа. — Мне просто нужно было кое-что проверить. Нужно было понять, как он ко мне относится.       Вид у Серёжи провинившийся, потерянный, такой наивно забавный, что Волкова снова на смех пробивает:       — Да что там было проверять, Серый, видно же, что он влюблён в тебя как кошка в марте!       — Это так заметно? — Разумовский шокировано пялится на тихо ржущего Волкова.       — Ну, чтобы такое не увидеть, это надо быть или слепым, или тобой! Тебе хоть понравилось? — спрашивает он уже серьёзно.       — Что именно? — не понимает Разумовский.       — Тот поцелуй. Только честно, — просит Волков.       — Я… Я не знаю, — теряется Серёжа. — Это даже не было поцелуем в полной мере. Но вообще, — он слегка розовеет щеками, — было довольно приятно. Просто он такой искренний…       Олег понимающе кивает, а затем требовательно, но мягко, привлекает к себе за затылок, проникая в рот томным влажным поцелуем. Целует протяжно и предельно глубоко, смакуя каждое ответное движение, до тех пор, пока не перестаёт хватать воздуха.       У Серого глаза огромные, пьяные от восторга, грудь ходуном ходит, улыбка сумасшедшая на покрасневших губах.       — А этот понравился? — лукаво улыбается Олег.       — Очень! — блаженно стонет Серёжа.       — Тогда иди ко мне!       Теперь он целует страстно, ненасытно, жадно хватает губами сбивающееся дыхание, пока широкие ладони забираются под тонкий свитер, скользят по спине к сведённым лопаткам.       — Стой! — рваным выдохом. — Олеж, подожди, а если Птица проснётся?       Волков замирает на миг, косится на всё ещё мирно посапывающую хтонь.       — Он что, несовершеннолетний? — на всякий случай уточняет Волков.       — Нет.       — Ну, тогда пусть присоединяется!