Попутчик

Прожив большую часть своей жизни в Америке, Антону на исходе третьего десятка удалось осуществить свою давнюю мечту — проехать автостопом через всю страну, с востока на запад: через Айову добраться прямиком до Денвера, взглянуть из окна машины на знаменитые скалистые горы Колорадо, а оттуда — рукой подать до Калифорнии. Там можно будет разживиться какой-нибудь работёнкой и остаться жить. Оказался Антон в Чикаго ещё в раннем детстве, оставшись сиротой, жил в небольшом одноэтажном домике на южной окраине со своим дядей, целыми днями пропадавшем на фордовском заводе и возвращавшимся изнурённым лишь поздней ночью. Жили бедно. Мальчик, закончив школу, так и не попал в колледж, да не особенно туда стремясь попасть. Перебивался случайными заработками, не брезгуя никакой работой, откладывая на «лучшую жизнь». Мечтал о карьере комика, выступая на открытых микрофонах в замызганных барах, которые только и могут быть на окраине Чикаго. Иногда приходилось платить самому, чтобы просто допустили на сцену. Антону никак не хватало средств на свершение задуманного путешествия. Банка, спрятанная в глубине кухонного шкафчика, не успевала пополниться, как длинные руки, увешанные браслетами и кольцами, уже тянулись стащить оттуда лишнюю десятку. Жить хотелось здесь и сейчас. Решив, что подходящий момент никогда не наступит, а покорять Голливуд нужно как можно раньше, Антон собрал свои вещи в небольшой рюкзак, разбил банку своих скудных сбережений (чего делать было совсем не нужно, но что придавало сборам определённый шарм), занял немного денег у дяди, пообещав выслать, как только доедет до Денвера (дальше уже не хватит) и обзаведётся там работой. Глубоко в мечтах конечной остановкой был выбран Лос-Анджелес — если не туда, то куда, думал Антон, отправляться за осуществлением «американском мечты»? Но это позже, а пока хотя бы до Денвера. Первые пятьдесят долларов ушли на билет на поезд до Айова-Сити. Почти пять часов дороги Антон провёл у окна, наблюдая за сменяющимися пейзажами впервые в своей жизни и жалея, что потратил столько лет на сплошные мечтания, когда можно было вот так отправиться путешествовать ещё лет десять назад. Не в деньгах было дело, а в сознании. Прихваченных из дома бутербродов хватило лишь на эту первую поездку. Под вечер первого дня парень добрался через весь город на автобусе до окраины, где был выезд на одну из самых больших автомагистралей под названием «Дорога 6», по которой Антону, взявшего с собой свою любимую книгу (и единственную, которую он прочёл до конца) «В дороге» Керуака, и хотелось следовать до самой Калифорнии. Пришлось неприлично дорого заплатить за газировку и невкусный сэндвич на заправке при выезде из города и провести первую ночь на улице, недалеко от этой самой заправки, на лавочке у остановки, откуда уходил автобус обратно в Айову-Сити. Благо ночи были тёплые. Утром, не проголосовав и пяти минут в западном направлении, Антона подобрал седой дед, который на разваливающемся грузовике возвращался домой к своей семье, пробыв на юге больше десяти лет. Дед рассказывал без умолку истории из своей жизни, которые не заканчивались, пока он не остановился на полуслове и не приказал Антону вылезти из машины. «Вот сумасшедший попался», — подумал парень, оказавшись снова на улице. Через неделю скитаний и остановок в маленьких деревушках Антон был уже в Денвере, сменив дюжину попуток и собрав истории людей со всей страны — от молодых студентов, решивших посвятить летние каникулы совместным поездкам на родительских машинах, до грузных моряков, собиравшихся добраться до юга и отплыть вместе с торговым судном куда-нибудь в Колумбию. Сам Антон почти ничего не рассказывал о себе, хоть английский и стал вторым родным. Кривляться на открытом микрофоне перед чикагским сбродом и старыми пьяницами или громко рассказывать заготовленные шутки случайным попутчикам было одно, а делиться с кем-то личными переживаниями и чуть ли не доказывать, что ты не клоун на самом деле, — совсем другое. Антон уклонялся о реальном пункте назначения своей поездки, прикрываясь Денвером, словно щитом, мало говорил о своих планах, а если задавали вопросы о личной жизни — о чём ещё говорить на скорости почти восемьдесят миль в час, как не о любви? — лишь усмехался. О личной жизни речи не было. Работа официантом днём сменялась работой охранником по ночам, в выходные — те самые бары на юге Чикаго, в которых не то, что познакомиться с кем-то, нельзя было даже выпивки хорошей найти. И к тридцати годам Антон оставался одиноким, вспоминая парочку непродолжительных отношений с девушками из ближайшей округи да того странного парня ещё со школы. А теперь — путешествие, путь к мечте. Не до личной жизни. Остановившись в Денвере в какой-то дряхлой гостинице, где на кроватях не было постельного и приходилось спать на грязном матрасе, Антон направился к своему старому школьному другу, который не доучился, зачем-то женился на некрасивой Мэй и уехал жить к её родным, понадеявшись на богатых родственников и безбедную жизнь вечного лентяя. Он часто писал Антону письма, на которые тот забывал отвечать и из которых он узнал, что с Мэй не заладилось и пришлось идти работать в типографию грузчиком — и так уже больше десяти лет он таскал коробки с печатными листами и книгами, часто отлынивая от работы и получая выговоры. Пробыв у друга пару дней, проведя с ним все ночи по денверским барам и растратив добрую половину своего денежного запаса, Антон не видел больше смысла оставаться этом городе. Он надеялся почти бесплатно, автостопом, добраться всё-таки до Калифорнии, а там видно будет. И ступив на шестую дорогу в Колорадо одним июльским утром, он был уверен, что всё делает правильно. Уверенность угасла слишком быстро, спустя пару часов, которые он прошёл по обочине, спотыкаясь о красные камни. Машин было мало, и ни одна не хотела останавливаться на вытянутую руку Антона. Солнце пекло слишком сильно — чувствовалось, что юго-запад страны уже рядом. Где-то вдалеке виднелись заснеженные вершины гор. Лишь после обеда уставшего от нескончаемой ходьбы Антона подобрала ярко-жёлтая легковушка. «На ней далеко не уедешь», — мелькнула мысль в его голове. За рулём был уже не молодой парень, тоже уставший, видимо, от долгой езды, с растрёпанными тёмными волосами и с ярко-голубыми глазами, которые прятались под тенью насупленных бровей и за стёклами круглых очков. Щёки под выступавшими скулами и подбородок покрывала свежая щетина. Антон невольно подумал о том, что сам не брился несколько дней. Он был одет странно, под стать своему необычному транспорту — жёлтая рубашка с коротким рукавом, оголяющая загорелую шею и ключицы, и джинсовые шорты до колен, только вошедшие в моду. Антон был удивлён несоответствию такой серьёзной внешности незнакомца его яркому наряду, который, скорее, подходил ему самому. — Куда направляешься? — высунулся мужчина из открытого окна машины, обращаясь к Антону на чистом русском. Тот опешил, ведь родную речь он слышал лишь от своего дяди, да и то, казалось, было слишком давно, как будто в прошлой жизни. — Вообще в Калифорнию, но было бы классно, если б ты меня подбросил хотя бы до Невады. Ты как понял, что я русский? — сказал Антон, садясь на переднее сиденье. — А куда именно в Калифорнию? — проигнорировав вопрос Антона, незнакомец посмотрел на него сбоку и резко отвёл взгляд, возвращаясь обратно на дорогу и разгоняясь. — В Лос-Анджелес, — сорвалось у парня с языка, и ему даже в голову не пришло, что он поведал о своей конечной остановке, считай, первому встречному. Антон не смотрел на него, но чувствовал боковым зрением, что тот изредка отрывает взгляд от дороги и посматривает на Антона. Спустя пару минут молчания он додумался задать встречный вопрос, — а ты? — Ну и я туда же, — усмехнулся незнакомец. Звали его Арсений. Оказалось, что определённого направления Арсений не держал и согласился довезти Антона до самого Лос-Анджелеса «из любопытства», как он выразился. На своём небольшом автомобиле он уже почти полгода путешествовал по стране и рисовал с натуры. Задние сиденья были сплошь забиты разбросанными тюбиками с маслом, засохшими кистями и чистыми холстами на подрамниках. Там же лежали альбомы с эскизами. Антон живо заинтересовался творчеством Арсения (хотя до этого мир искусства был далёк от него), умоляя остановиться и показать ему свои работы, ведь спешить им, по сути, было некуда. Но Арсений лишь улыбался и качал головой, мол, успеешь ещё. Арсений был довольно разговорчивым: фразы его были лаконичными, простыми, как будто он говорил не со случайным попутчиком, а со старым другом. Не отвлекаясь от дороги, приоткрыв окно, он держал руль одной рукой, стараясь ни сбавлять, ни прибавлять скорости. Тёплый ветер проникал в машину, развевал его чёрные волосы и задевал непослушные кудряшки Антона. Арсений поведал о родителях, оставшихся в Питере, о своей мечте рисовать невероятные пейзажи Америки, о духе приключений, зовущем его в опасные путешествия в одиночку на взятом в аренду, таком «хиленьком» транспорте. — Я машину из-за цвета выбрал, — улыбнулся Арсений, и Антон краем глаза уловил ямочки на его щеках. — Люблю всё яркое. Незаметно для самого себя, Антон постепенно увлекался беседой, заставляя себя подолгу не задерживаться взглядом на лице собеседника, будто невидимая сила тянула его смотреть именно туда. Он становился всё оживлённее, активно жестикулировал и спустя какое-то время осознал, что рассказал почти всю свою биографию, поделился теми событиями и переживаниями, которые до этого хранились где-то глубоко внутри, словно в той банке со сбережениями в кухонном шкафчике. Но банка была разбита, и он сам разбил её. Это осознание заставило Антона прерваться на полуслове, отмахнуться от последующего вопроса и отвернуться к своему окошку, смотря на приближающийся закат и всё те же скалистые горы, которые будто винили его в том, что он слишком много открыл, слишком много рассказал. За одну секунду Антон сблизился с человеком на водительском сиденье и отдалился от него на одинаковое расстояние. Арсений это почувствовал и остановился на обочине. — Я хочу, — начал он, выходя из машины и оглядываясь по сторонам, словно ища подсказки, — да, точно! Я хочу запечатлеть закат, можешь оставаться в машине. Антон устало смотрел, как Арсений взял свой альбом, чёрный грифель и начал понемногу спускаться, обходя камни и цветущие кустарники, аккуратно балансируя между пропастью (ведь они успели добраться до горной местности) и обочиной. — Могу я… понаблюдать? — хрипло произнёс Антон, подходя со спины к уже устроившемуся Арсению, который сел по-турецки почти у самого обрыва. Он не ответил, набрасывая линию горизонта на плотную, крупнозернистую бумагу. Вид открывался впечатляющий. Ради одного такого вида стоило проехать много-много миль. Горные массивы были покрыты непроходимыми вечнозелёными лесами, а их маленькие белые верхушки скрывались в розовеющих облаках. Где-то вдалеке виднелась пустыня, а где-то на западе блестели речные каньоны. Солнце было ярким, наливалось постепенно красно-оранжевым, словно кто-то подливал красного вина в бокал, и Антону очень понравилось это сравнение. Он сидел на небольшом камне неподалёку от Арсения, наблюдая со спины за его плавными движениями одной кисти руки, набрасывающей очертания природы, и за тем, как напрягалась другая, твёрдо сжимая сшитые листы бумаги. Арсений был очень сосредоточен, и Антон усмехнулся, подумав, что может сейчас легко сесть в чужую машину и уехать, оставив бедолагу-художника ни с чем, да он не сразу бы и заметил. За закатом всегда интересно наблюдать — ты точно знаешь, что под конец он потухнет, солнце спрячется за горизонт и небо станет тёмно-синим. Но до этого конца всегда есть блаженные пятнадцать-двадцать минут, когда цвета на небе приобретают исключительный характер — сегодняшнее багрово-оранжевое сочетание, возможно, никогда не повторится. За этими мыслями Антон и не заметил, как наступил «конец» и стали сгущаться сумерки. Арсений не сменил позу за всё это время. Антон не выдержал, подошёл совсем близко и не смог сдержать возгласа удивления. — А в чём был смысл?! Арсений нехотя остановил своё запястье, словно оно почти не подчинялось ему, и поднял недоуменный взгляд. — Смысл чего? — Картины твоей! Она же… чёрно-белая! На прямоугольном листке бумаги действительно был изображён открывавшийся перед ними вид, узнавались вершины гор и даже солнце — чёрное пятно, обрамлённое серыми облаками. — Ну и? — Арсений спокойно поднялся с земли и с альбомом под мышкой направился к машине. Антон побежал за ним. — Ну и… какой смысл рисовать закат чёрным? Вся соль же в цвете, разве нет? Они уже какое-то время ехали по дороге, освещённой лишь фарами машины, когда Арсений собрался с мыслями (или вернулся в реальность из своего гипнотического состояния) и ответил на заданный вопрос: — Нет, соль не в цвете. Она в восприятии, понимаешь? — Антон покачал головой. — Мне достаточно запечатлеть что-то в чёрно-белом варианте, чтобы в памяти воссоздать прожитый момент. Мои чувства и эмоции — вот, что по-настоящему окрашивает картины или эскизы разноцветными красками. А мир… Он, наверное, и есть чёрно-белый, серый даже. И человек его в своей голове раскрашивает, если можно так сказать. Вот ты, например, тоже можешь раскрасить свой мир... или чей-то чужой мир. — Не, — Антон искренне засмеялся, хлопая себя ладошкой по колену, — не, я не художник. — Ты можешь раскрасить не настоящими красками, а своими шутками, — Антон на секунду покраснел, — своими эмоциями, ощущениями, понимаешь? Сделать мир не просто цветным, а… ярким. — И всё в голове? — Именно там. — Хотел бы я оказаться в твоей голове, — усмехнулся Антон, смотря то на дорогу впереди, то на Арсения. Ночь проехали спокойно, без происшествий, продолжая беседу и рассказывая приходившие на ум истории из прошлого. Антону больше не хотелось молчать, он говорил много, а Арсений смеялся, обнажая свои белые зубы, смеялся громко, немного наклоняясь вперёд. Под утро, когда только занималась заря, оба устали и решили сделать небольшую остановку, поспать. Днём снова тронулись в путь. Так проехали они до самой Невады, спускаясь по «шестёрке» всё ниже к югу страны, проезжая мимо заповедных лесов и мимо маленьких озёр. — А можно я тебя нарисую? — однажды воскликнул Арсений в разгар оживлённой беседы, чем немало удивил Антона. Тот начал отнекиваться, улыбаясь и краснея, а потом махнул рукой и, сделав шуточный поклон, пробормотал: «Сочту за честь». Подъезжали к Фресно — небольшому и бедному городу в центральной Калифорнии — они решили остановиться в маленьком мотеле на окраине. Уже слишком много миль они проехали без остановок и оба очень устали. Погода была жаркой, воздух сухим, и открытое окно в номере лишь раскаляло крохотную комнатку с двумя кроватями. Рухнув на них, они проспали почти сутки. — Ты можешь лечь и закутаться в простыню, как древнегреческий бог, — воодушевлённо говорил Арсений, пытаясь разобрать свой мольберт. Антон смеялся над его торопливыми движениями, словно Арсений боялся, что тот откажется. И как только он закутался в довольно грязную простынь, обнажив плечи, длинные почти незагоревшие руки и небольшую часть груди, а Арсений взял свой неизменный грифель, зажмуривая один глаз и измеряя пальцами расстояние, Антон действительно был готов отказаться. Вдруг вся затея показалась ему нелепой, он покраснел от смущения, поджимая пальцы ног. Позировать оказалось намного сложнее, чем он себе предполагал. Чтобы разрядить обстановку, он нарушил тишину: — Эй, художник, а меня тоже чёрно-белым рисовать будешь? Арсений улыбнулся, снова продемонстрировав ямочки на своих гладко выбритых щеках. — Конечно, ты и так… яркий. Сеанс продолжался недолго. Арсений никак не мог сосредоточиться на самом процессе рисования: он то отходил от картины в конец комнаты, то приближался к ней слишком близко, а на самого Антона почти не смотрел, боялся смотреть. Антон же, всё время меняя позу, пытаясь подложить руку под голову, смотрел на Арсения в упор и смущался ещё больше, лишь отдалённо осознавая причину. Становилось жарко, на лбу Арсения собирались капельки пота. Шумно вдохнув и издав протяжный выдох, он отложил грифель и подошёл к Антону. — Здесь, — сглотнув, произнёс он, присаживаясь на кровать и поднося руку к краю простыни на груди Антона, — здесь надо подправить… в общую композицию… не вписывается. Антон боялся пошевелиться, пока Арсений пытался собрать простыню такими складками, как ему хотелось. Несчастный краешек выпал из его подрагивающих рук, обнажив часть торса Антона. Парень вдохнул и на секунду забыл, как выдыхать, напрягая пресс, когда Арсений прикоснулся своей шершавой рукой к его рёбрам, проводя всё ниже, обрисовывая пальцами каждую косточку. — По тебе можно.., — произнёс он, избегая зрительного контакта, облизывая обсохшие губы, — по тебе можно анатомию изучать. Антон резко приподнялся на локте, заглядывая в глаза Арсению, боясь остановиться на долю секунды и потерять всю свою храбрость, и прикоснулся к его тёплым губам, затягивая в поцелуй, увлекая за собой на кровать. Картину так и не закончили. Солнце уже заходило, и его последние лучи проникали в комнату, выделяя ярким светом в воздухе множество пылинок. Антон лежал в объятиях Арсения, чувствуя его горячее дыхание и невесомые поцелуи на своём плече, наблюдая за меркнущим светом из окна. Решено было на следующий день возобновить поездку и отправиться, наконец, в Лос-Анджелес, снять там небольшой домик… — Ты не представляешь, как я рад, что мы оказались попутчиками, — прошептал Антон, прикрывая глаза, мурлыча, словно кот. — Я бы сказал, — произнёс Арсений и крепче прижал Антона к себе, — спутниками.