if anyone is out there

«Нет, дружище, так дела не делаются.» Под ногами хрустит стекло, в воздухе завис стойкий аромат гари. Ветер как будто специально обходит это место стороной. С отвращением. С не желанием как-то помогать, что-то улучшить, кого-то спасти. Среди обломков виднеются окоченевшие части тел, местами горелые, местами обескровленные уже. Зрелище такое себе, мягко говоря. Зрелище не для слабонервным. Зрелище не для него. Каждый шаг дается с трудом. Джо старается не фокусировать ни на ком взгляд, но как? Разве это возможно? Разве можно просто проигнорировать все то, что так больно отзывается в душе? Ему должно быть все равно. Он никого из них не знал. Не мог бы знать. Не успел, не появился тогда, когда стоило бы. Возможно и к лучшему. Возможно, это даже хорошо, что ни одна живая душа не увидит, как дрожит реальность в его глазах. «Почему именно здесь…» В горле першит. То ли из-за запахов. То ли из-за страхов. То ли из-за того, что с ним опять все хорошо. Кажется, прошло всего несколько дней, но почему-то это место уже успело исчезнуть с радаров миров. Иначе он бы не появился тут. С опозданием, как всегда. — Что ты здесь делаешь? — сухой голос откуда-то из-за спины. Джо останавливается, мурашки пробегаются по его спине. Непроизвольная реакция, к которой он уже даже привык. Не оборачивается, в этом никакого смысла нет. Только пожимает плечами, бесцельно бродя взглядом по стене. Кажется, это была чья-то комната. Еще не до конца истлели остатки чужих вещей. — Скорблю. Не видно, что ли? — отрешенно отвечает он. Сверху, на обломках верхнего этажа, что-то привлекает внимание. Джо отталкивается, взбирается по стене в пару прыжков. Здорово не быть до конца материальным. Здорово на некоторые законы физики иногда забить. Жаль, что лишь в некоторых ситуациях это возможно. — Это было обязательно? Он наклоняется, вытаскивает из-под мусора часть картины. Губы вытягиваются в болезненной улыбке. «Какой красивый бамбук.» Наверное, тут жил кто-то с тягой к прекрасному. Иначе зачем в столь ужасном здании вешать на стены что-то настолько изысканное и прекрасное? Абстракция в холодных тонах. Разве может она служить какой-то великой целью, кроме как отвлекать от повседневных забот? — Разумеется. Ничто не бывает случайно. Ты знаешь это. Джо хмыкает, картинно закатив глаза. Конечно. Случайностей не существует. Каждое решение кем-то взвешенно. Каждое решение приходит не просто так. Рождается в муках. Точно так же, как в муках погибают другие. — Сколько же здесь погибло?.. — вырвалось непроизвольно. Это было похоже на общежитие. Слишком маленькие комнаты, слишком много в них вещей. Разных, насколько можно судить по остаткам. Джо закрывает левый глаз. Мир вокруг становится таким же холодным, как на той картине с бамбуком. Как будто из него пропадают остатки тепла. Остатки надежды. Остатки жизненных сил. — Столько, сколько надо. Разумеется. Какого еще ответа можно ждать? Сердце сжимается от этой иронии. От этого ледяного спокойствия. Будто и не о ком-то живом идет речь. Ну. В целом, так и есть конечно. Теперь. Он аккуратно ставит обратно в груду пыли бамбук и проходит дальше. Это не так то просто, из-под ног ссыпется труха, осколки бетона, щепа. Какие-то изуродованные тряпки, бывшие то ли одеждой, то ли ковром. Синтетика, судя по тому, как обуглились края. Славно, что хотя бы уже не пахло оно. Здорово, что тут не было тел. Ему не хотелось бы видеть их. ну. Настолько вблизи. Несколько неуверенных шагов, остановка. Дверь все еще держится на петлях. Забавно. Стен нет, но дверь стоит. Не долго думая, Джо дергает за ручку. Осторожно сначала. Потом чуточку сильнее. Дверь не хочет открываться. Еще бы, пришел тут кто-то чужой, тянет свои длинные пальцы, пытается доломать то, что и так держится на каких-то соплях. Нет, нет, нет. «Ладно.» Он уважает нежелание двери подчинятся. Отпускает ее, чуть склоняет голову в жесте полном извинений. Нет необходимости ломиться, когда рядом отсутствует стена. — Ты бы еще разрешение у двери спросил. Вот и издевки подъехали. Джо морщится, переступая через разбитые горшки. В этой комнате видимо было много растений. А остались лишь обнаженные корни да изуродованные стебли. И парочка обожженных листьев. — Почему бы и нет? — он наклоняется, поднимая один из этих листов, ласково кладя его на свою ладонь, — С кем еще мне говорить, если никого больше тут нет? Накрывает ладонь другой. Смотрит недолго на собственные пальцы, на которых виднеется уже пожелтевшее от времени H A T E. Хмурится немного, наклоняя голову на сторону. Нет. Так не нравится ему. Он переворачивает ладони, чтобы видеть куда как более обнадеживающее L O V E. Наивность с годами дается куда трудней. — А как же я? — снова эти нотки иронии. Не очень то хочется отвечать на этот вопрос. Джо не отвечает. Вздыхает, прижимая сжатые ладони к груди. Возможно, это даже хорошо, что тут никого больше нет. Никто не сможет увидеть его, взрослого мужика, который чуть ли слезы не льет по совершенно неизвестным ему. Забавно, Джо, забавно. — Ты становишься слабее. Теперь это уже не усмешки а откровенное презрение. Джо оборачивается, резко опуская руки. Ветер, наконец-то решившийся разбавить пепелище, тут же подхватил изуродованный листок. Унося его прочь. Подальше от сюда. Подальше, от этой братской могилы, по которой некому даже пустить слезу. — Конечно. Я ведь еще не умер. Очень хочется кричать. Вести себя импульсивно, размахивать кулаками. Бросится с агрессией на эту равнодушную тень, что зависла прямо напротив. Равнодушно поблескивая своей пустотой. Если бы не избитый плащ с капюшоном, то и не ясно было, откуда вовсе доносится звук. Смех. Теперь это смех. Неприятный, будто из самого подземелья. Отражающийся от каждого обломка кирпича. Все внутри скукоживается от него, даже кости будто становятся худее, грозясь надломиться из-за просто так. — Ничего. Я подожду. Голос повисает прямо в воздухе. Окружает. Впитывается в волосы, остается на одежде незримым пятном. Тень пошатывается, накреняется. Падает, разбиваясь прямо о груду камней. Рассыпаясь на горстки пепла и растворяясь в всеобщей атмосферы тишины. Джо с трудом заставляет себя сделать вдох. Какой-никакой, а кислород необходим для работы легких. Для работы его самого. Даже пропитанный чужой болью, даже с тошнотворным привкусом тел. Как будто не дышишь, а пережевываешь. Всасываешь в себя все эти кишки. Пожалуй, не стоило идти назад. Стоило остановится там, среди пустующих комнат. Стоило вообще тут не быть. «Нет, нет, нет…» Видимо, это здание пострадало куда сильнее. Видимо, тут и была основная масса людей. И осталась. Массой. — Что ж… Простите, что так получилось. Кем бы вы ни были… — его голос опять дрожит. «И где бы не оказались теперь.»