Lovedale, Goodnight

      Ещё в детстве Юнги знал, что метка души его матери — самый красивый знак в мире. Могучая змея, берущая начало с безымянного пальца левой руки, обвивала предплечье, её чешуя, мерцающая изумрудом и сапфиром, обвилась вокруг плеча и сомкнулась чуть выше ключицы.       Юнги всегда находил утешение в мерцании жёлтых глаз змеи, в том, как её рот, казалось, искривлялся вверх, так делала его мать, словно она собиралась поделиться секретом. Всякий раз, когда она ловила его взгляд, мать посылала ему такую же улыбку и тихонько напевала.       Иногда, если освещение было правильным, а мерцание телевизора отражалось на коже его матери, или тени плясали по её шее от угасающего огня, казалось, что змея двигается. Почти так же, как если бы Юнги был достаточно тих и неподвижен, он мог бы уловить, как она скользит по плечам матери.       Он так и не смог этого сделать, но сама идея пленила его.       Он знал, что есть и те, кто не разделяет это мнение. Такой большой знак невозможно было спрятать: он выглядывал из рукава маминой рубашки или из-под воротника. Время от времени чей-то взгляд задерживался на чешуе, или вилообразном языке, или даже на непоколебимом взгляде змеиных глаз, и губы подёргивались, между бровями появлялся хмурая складка, а нос задирался вверх. Они не могли понять, что это значит. Сила, стойкость и исцеление.       Это была самая прекрасная метка души во всём мире. Настолько прекрасная, что Юнги не мог представить себе другой такой же, не мог поверить, что где-то там, в другом месте, кто-то ещё ходит с такой же змеёй, которая кружит, извивается и прижимается к нему.       Конечно, он знал, что он есть, знал, что этот человек — его отец, но это никогда не казалось ему реальным.       Много лет назад, когда Юнги впервые понял, что эта метка что-то значит, что это не просто часть его матери; как её тайная улыбка или тёплые объятия; или то, как она всегда поджигала их тосты на завтрак, что это нечто большее; тогда она усадила его и попыталась объяснить. — Это как обещание, Юнги, — сказала она, её голос походил на шёпот. — Обещание? Как клятва на мизинчиках? — мать кивнула, а Юнги закусил губу. — Сделать что? — Любить этого человека больше всех. Всегда заботиться о нём и никогда не причинять ему боль. — Но… — Юнги надулся, его ноги ударились о спинку стула, когда он раскачивал их под собой, — но я люблю тебя больше всех, а у меня нет змеи.       Его мать улыбнулась и наклонилась к нему: — Это другой вид любви, милый. Не сильнее, не слабее, просто другой, — она слегка провела пальцами по руке Юнги, и он зажмурился, когда она защекотала его кожу. — Однажды, когда ты станешь старше, появится твоя метка.       Юнги усмехнулся при мысли о том, что у него будет своя метка, свой талисман, похожая на змею, чтобы он был сильным и выносливым. — А как я его найду? — спросил он. — Человека, который мне подходит? — Нужно просто продолжать искать, — отвечала его мать. Непринуждённо. — Ты нашла своего? — Нашла. Твоего отца. — Мой отец. Он любит тебя больше всего на свете? — надулся Юнги и посмотрел на мать проницательным взглядом, который заставил её рассмеяться. — Любит. — А меня он любит? — Да, он очень тебя любит.       Юнги сморщил нос и прямо спросил: «Тогда почему его здесь нет?» — Он пытался, милый. Он очень старался, но некоторым людям просто не суждено остаться, — вздохнула его мать, снова прижав пальцы к его коже.       Это звучало неправильно даже для юных ушей Юнги, но он не чувствовал необходимости спорить. Он был уверен, что когда он найдёт человека, который соответствует его метке, человека, которого он полюбит больше всего — не так, как свою мать, — он останется с ним, несмотря ни на что.       Юнги никогда не встречался со своим отцом, насколько он помнил. Его это не беспокоило, матери было более чем достаточно, но иногда вопросы ставили в тупик. Например, «Но разве они не были родственными душами? Разве ты не ребёнок рождённый в союзе родственных душ?» — Да, — отвечал Юнги, он был таким ребёнком; его родители были родственными душами. — Он умер? — Нет. — Тогда где он? Почему он оставил свою родственную душу?       А у Юнги не было ответа. Повторить то, что сказала его мать, было недостаточно, потому что, насколько мог судить Юнги, бросать свою родственную душу не принято. За исключением того, что сделал его отец. Он не знал почему, просто так получилось. Возможно, его отец был не очень хорош в этом, в том, чтобы быть родственной душой, как Юнги был не очень хорош в истории. Все эти разные люди, разные даты и то, как они все смешивались в одно, он никогда не мог уследить за этим. Может быть, его отец просто не мог уследить, где он должен был быть, и просто оказался в другом месте.       Единственным человеком, который никогда не спрашивал его, почему его отца нет рядом, был Тэхён.       Тэхён жил через два дома. Каждое утро они вместе ходили в скучную деревенскую начальную школу, пока Юнги не перешёл в большую школу через несколько деревень. К тому времени это уже не имело значения, потому что они навсегда стали лучшими друзьями, и они всё ещё могли пройти вместе часть пути, прежде чем Юнги должен был свернуть на тропинку через церковный двор, чтобы добраться до автобусной остановки.       Тэхёна не беспокоило, что отца Юнги не было рядом. Родители Тэхёна даже не были родственными душами. Их метки, которые Юнги увидел в первое лето после знакомства с Тэхёном, не были похожи на знаки его матери: обе были маленькими, одна — косяк крошечных ослепительных рыбок, плывущих по позвоночнику отца Тэхёна, другая — полумесяц, повисший в центре запястья его матери. — Они не подходят друг другу, — сказал Тэхён, увидев его взгляд. Он поднял брови, скорчил гримасу и сказал. — Они не совпадают, но они до… дополняют друг друга. Рыба полагается на луну, чтобы менять приливы и отливы, а луне не так одиноко, когда рыба составляет ей компанию, — он произнёс эти слова, словно заучивал их наизусть, и Юнги удивился, откуда они взялись. Они звучали мило. Тэхён был хорошим. Неважно, что Тэхён не был ребёнком рождённым в союзе родственных душ, Юнги всё равно собирался навсегда остаться его лучшим другом.       Они познакомились в первом классе начальной школы: Тэхён сел рядом с Юнги в углу игровой площадки, достал из кармана горсть карточек покемонов и с интересом рассматривал карточку Юнги «Mega Gengar», расположенную в середине тщательно выстроенного ряда.       Он был ярким и сияющим, каким никогда не мог быть Юнги.       Мать Юнги всегда говорила, что он похож на белую розу: красивый и тихий, с шипами, которые могут заставить его врагов истекать кровью, но сладкий аромат стоит того, чтобы побороться.       Всякий раз, когда она говорила: «Ты моя маленькая белая роза, сладкий горошек», Юнги отвечал: «Сладкие горошки тоже цветы, знаешь ли. Я не могу быть и тем, и другим!» и «Я не цветок!»       Если бы Тэхён был цветком, он был бы подсолнухом: большим, громким и счастливым. Таким цветком, который люди помнят, который заставляет людей улыбаться и танцевать на солнце.       Тэхён был именно таким. Люди любили его. Юнги любил его. И что самое странное, из всех ребят в школе Тэхён выбрал Юнги своим другом, лучшим другом.       Его не волновало, что Юнги был на год старше, был неловким и тихим и слишком много думал о том, что говорят люди. Он просто брал Юнги за руку и ждал, когда придут нужные слова. А позже, когда они стали друг для друга как братья, лучше, чем братья, Юнги вообще не нужно было говорить. Он просто смотрел на Тэхёна, кривил рот, слегка приподнимал брови или морщил нос, и Тэхён всё понимал. И вообще, как вскоре обнаружил Юнги, разговаривать было проще, когда рядом был Тэхён. Ему не нужно было беспокоиться о том, что подумают люди, если он скажет что-то не то, ведь рядом был Тэхён, а Тэхён никогда не станет его дразнить.       Даже когда Юнги иногда думал про себя, почему Тэхён дружит с ним, что он видит в Юнги, почему терпит его, Тэхён говорил что-то вроде: «Знаешь, Юнги, ты такой классный. Джошуа в моём классе смеялся, когда я сказал, что хочу поплыть на ванне во Францию. Но с тобой мне не нужно волноваться».       Может быть, Юнги был не так уж и плох. — Нет, — отвечал он. — Я даже помогу тебе найти зонтик. — Зонт! Конечно! Мы можем использовать его как спасательную шлюпку!       После нескольких лет дружбы Тэхён начал делать коллаж в своей комнате. Когда он начинал, была весна, но по утрам было ещё сыро и прохладно. В то утро они сидели на полу его спальни и смотрели на широкую стену над его кроватью. — Просто приклеить их, да? — спросил Юнги, делая длинный глоток горячего шоколада. Мама Тэхёна готовила лучший горячий шоколад, хотя Юнги никогда бы не сказал об этом своей собственной матери. Он был уверен, что дело в том, как она подогревала молоко. — «Просто приклеить их», нет! Это должно выглядеть хорошо, это должно быть, знаешь ли, художественно. Это всё будет посвящено мне и тебе, это должно выглядеть красиво, — усмехнулся Тэхён. — Тогда я не знаю.       Они ещё несколько мгновений смотрели на стену, странный зелёный оттенок, в который её покрасил Тэхён, притягивал Юнги. В комнате Юнги ничего подобного не было. Юнги знал, что их дом был съёмным, поэтому мама никогда не разрешала ему рисовать в своей комнате. Зато ему разрешали плакаты. Много-много плакатов. И, если он хорошо попросит, он думал, что сможет получить пододеяльник с «Iron Giant» на этот день рождения. Это было бы круто; может быть, не так круто, как коллаж на стене, но достаточно близко. — Я спрошу у мамы, — решил Тэхён. — О, боже, художественный проект. Мы могли бы сделать что-то вроде декупажа? — они переглянулись, но она не заметила. — Да, это будет идеально. Я принесу клей.       Позже, когда они полностью заняли стол в столовой большими листами картона и рулонами фотографий — Юнги и Тэхён ели мороженое в парке, Юнги и Тэхён кутались в полотенца на берегу моря, Юнги и Тэхён катались на карусели на рождественском базаре — Тэхён сиял, склонившись над столом с закатанными рукавами.       На носу у него было пятно клея, а в волосах — полоска рваной бумаги. Юнги смог разглядеть в пятнах чернил ботинок Тэхёна. — Это то, чем мы с моей родственной душой будем заниматься вместе, — сказал Тэхён, почти хихикая.       Тэхён делал это время от времени, говорил о своей второй половинке как о неоспоримом факте. Юнги сначала показалось странным, что кто-то, кто не был предназначенным ребёнком, так увлечён концепцией родственных душ. — Но посмотрите, как велика любовь, — говорил он, широко раскрыв глаза, словно его ужасало, что кто-то может с этим не согласиться. — Если мои мама и папа так сильно любят друг друга, и они даже не являются родственными душами, несомненно, если бы ты встретил свою вторую половинку, это было бы ещё лучше. В сто раз лучше. В миллион раз лучше! — Может быть, — сказала его мама из-за стола, она назначила себя, возможно, мудро, руководителем проекта, прежде чем добавить, — но, может быть, ты найдёшь кого-то, кто не является твоей второй половинкой, но любит тебя так же сильно, и хотел бы заниматься декупажём вместе с тобой.       Мать Тэхёна тоже так делала. Она любила напоминать им обоим, что родственные души — это ещё не важный элемент. Когда она говорила это, то, как правило, пристально смотрела на Юнги, и Юнги был уверен, что пропустил какой-то важный жизненный урок. Впрочем, это не имело значения. Он знал, что родственные души — это ещё не всё, но это тоже было бы неплохо.       Он перевёл взгляд на Тэхёна, который был занят тем, что счищал засохший клей с кончиков пальцев. Заметив, что Юнги наблюдает за ним, он протянул руку и провёл липкой ладонью по его щеке.       Если Юнги задумывался об этом, а он часто об этом задумывался, то полагал, что они с Тэхёном были бы идеальными родственными душами. Они проводили всё своё время вместе, им нравились одни и те же вещи, они придумывали замечательные истории. Что ещё нужно для этого? Тэхён был самым любимым человеком Юнги во всём мире, и он знал, что любим Тэхёном. Вот что такое родственные души, верно? Было бы странно, если бы кто-то другой оказался его презназначенным.       Вечером за ужином Юнги рассказал матери о новой настенной картине Тэхёна, о том, как было много фотографий, на которых они были запечатлены вдвоём, и было трудно выбрать, о том, как мать Тэхёна показала им, как вырезать картинки, чтобы они хорошо смотрелись, и как красиво их расположить, и о том, как отец Тэхёна целую вечность стоял над столом с феном, пытаясь заставить клей высохнуть быстрее.       Его мать всегда любила слушать его рассказы о Тэхёне, он понял это по её улыбке, как и по улыбке змеи; она думала, что Юнги не понимает, насколько они оба особенные. Но она ошибалась, Юнги точно знал, насколько они с Тэхёном особенные. Поэтому каждый вечер он записывал в дневник все смешные вещи, которые говорил Тэхён, все случаи, когда он смешил Тэхёна, и всё новое, что они видели вместе.       Если у Тэхёна была своя стена, то у Юнги была своя книга.       Каждый день, когда страницы заполнялись и заполнялись, он доставал её и удивлённо перелистывал. Сколько всего он написал! Как время, проведённое вместе с Тэхёном, заполнило целую книгу!       Его не волновало, что сказала мать Тэхёна, он был уверен, что они родственные души. В отличие от своего отца, он не собирался упускать ни секунды.

***

      Хотя школа закончилась всего три дня назад, Юнги и Тэхён уже вовсю использовали это время. После года разлуки в разных школах они наконец-то воссоединились. Мама Юнги утверждала, что он драматизирует, что он по-прежнему видит Тэхёна каждый день, но это было не то же самое. Невозможность обедать вместе, сидеть рядом друг с другом на собрании или даже проводить время в одних и тех же кружках после уроков, делало всё это менее захватывающим. Конечно, большая школа была крутой, но не такой крутой, как придумывать новые приключения с Тэхёном.       Нет, это было намного лучше. Впереди у них было всё лето, только он и Тэхён. Ничто не могло его испортить.       Юнги ухмыльнулся, когда они двое мчались по краю ячменных полей, лёгкий ветерок волнами обносил высокие коричневые посевы. — Давай, — крикнул Тэхён через плечо. — Поторопись!       Он задыхался, когда говорил, щёки были яркими, волосы разлетались по лицу. Юнги сморщил нос и ускорился, наслаждаясь прохладным воздухом. Когда он пробегал мимо Тэхёна, сильно шлёпая ногами по сухой грунтовой дорожке, он услышал, как Тэхён засмеялся. Он не осмеливался оглянуться, зная, что споткнётся, если попытается. Через несколько секунд Тэхён снова возьмёт управление на себя, он всегда так делал. Но было приятно быть самым быстрым, хотя бы на мгновение. Кроме того, он нёс всё, а у Тэхёна не было даже рюкзака.       У них были большие планы на день, на острове Стотмилл.       Остров, хотя технически это был не настоящий остров, а скорее маленький полуостров, вокруг которого извивался ручей, был любимым местом Юнги в деревне. Они могли играть там часами и не видеть ни одного человека. Другие люди наверняка знали об этом месте (или кто тогда установил верёвку для качелей?), но, несмотря на это, оно было похоже на их собственный маленький рай: прохладная вода, солнце с одной стороны, деревья затеняют другую. Юнги мог слышать только пение птиц, журчание ручья и слабый гул тракторов вдалеке.       Однако сегодня у них была миссия — найти зарытые сокровища.       С тех пор как Тэхён узнал об Антикитерском кладе, найденном под водой в Греции, он был уверен, что они смогут найти что-то в своём ручье. Они сняли ботинки и носки, натянули на головы футболки и надели трубки.       Они искали уже минут десять, когда Тэхён объявил, что им нужно передохнуть, а не смотреть, кто дальше всех забросит камни вниз по течению. — Что это такое? — спросил Тэхён, отметив особенно высокую арку. Он нахмурился, совсем чуть-чуть, и кивнул в сторону Юнги.       Юнги выпрямил ноги, приподнялся в воде и посмотрел вниз. Он ожидал увидеть что-нибудь под поверхностью, клок травы, отломанную ветку, даже рыбу, но ничего не было. — На твоей руке, — продолжил Тэхён, указывая на него.       Подняв правую руку, Юнги надулся на Тэхёна, широко раскрыв глаза. Это была просто его рука.       Тэхён закатил глаза, пробираясь к нему: «Здесь», — сказал он с досадой. Он поднял руку Юнги вверх, согнув её в локте, указывая пальцем и капая холодной речной водой на предплечье.       Когда Юнги наклонился ближе, его сердце ожило в груди. Его всего трясло от жары солнца, Тэхён стоял слишком близко.       Он отдёрнул руку и сел обратно в воду, над поверхностью возвышались только его плечи, а глаза оставались прикованы к бледной коже предплечья.       Это была его метка, что ещё это могло быть? Едва заметная линия, не очень толстая, настолько слабая, что её почти не было видно, начиналась чуть ниже сгиба локтя и полностью исчезала на середине предплечья.       Она была слишком нечёткой, чтобы попытаться разобрать, во что она превратится, но сомнений не было — его метка души проступала.       Как долго она там находилась? Юнги сомневался, что заметил бы её, если бы Тэхён не указал на неё. Он бы ходил здесь несколько дней, на шаг ближе к встрече со своей половинкой, даже не подозревая об этом.       Его родственная душа.       Тэхён усмехнулся: «Почему ты выглядишь таким испуганным?» — спросил он.       На самом деле Юнги не знал. Он не знал, почему он так себя чувствует, как будто ему плохо, как будто если бы он попытался, то не смог бы удержаться на ногах.       Тэхён всё время что-то бормотал, говорил о том, как он должен радоваться, интересовался, что за метка души у Юнги, кто будет его родственной душой, скоро ли они встретятся или на это уйдут годы.       Юнги только и мог, что держать себя в вертикальном положении. — Вот, посмотри на меня, — начал Тэхён, подняв руки в стороны и медленно вращаясь в воде. — Ты видишь что-нибудь на мне?       Юнги внимательно осмотрел правое предплечье Тэхёна, пока тот поворачивал голову. Ничего не было. — Нет, — сказал он в пустоту.       Чтобы не расстраиваться, Тэхён пожал плечами: — Наверное, я моложе. Может быть, скоро. Мама всегда говорит, что я от тебя не отстаю, — он улыбнулся, как будто это было предметом его гордости. В его глазах не было ни намёка, ни малейшего намёка на то, что он догадывается, как сильно Юнги хочет, чтобы они совпали. Они были Юнги и Тэхён, они собирались остаться друзьями навсегда. Может быть… может быть, им и не нужно было быть родственными душами. Но, тем не менее, разве это не было бы здорово? — Мы всё ещё лучшие друзья? — спросил Юнги, голос немного дрогнул. — Конечно, лучшие. А почему бы нам ими не быть? — Тэхён снова нахмурился.       Конечно, Юнги. Почему бы вам не остаться друзьями, ведь ничего не изменилось. Вы ещё не были родственными душами и, возможно, никогда ими не станете. — Пойдём, — Тэхён махнул рукой, собирая их трубки с берега и бросая трубку Юнги ему на грудь. — Скоро обед, а мы ещё даже монет не нашли.       Когда Юнги провожал Тэхёна до его собственной входной двери, шорты высохли на их телах, а ноги были мокрыми в ботинках, он чувствовал себя немного лучше по поводу всего этого. Это была его отдушина, это означало, что его наконец-то начнут воспринимать более серьёзно. В седьмом классе было несколько человек, чьи метки начали проступать, крошечная горстка людей, у которых метки были достаточно чёткими, чтобы увидеть, что это такое. Они были предметом зависти всех остальных, крутыми ребятами, теми, кого можно было сравнить со старшеклассниками. Юнги не нравилось, что все смотрят на него, но, если уж на него обращают внимание, лучше пусть это будет его метка души, чем неловкие худые руки, дребезжащий голос или жуткая застенчивость. — Мама! — крикнул он, позволив входной двери удариться о стену. — Мама, где ты?       Он снял туфли и уронил сумку, бросившись в коридор. — Мама! — В саду, — ответил в конце концов голос матери, и Юнги сделал разворот в гостиной и направился к задней двери через кухню. — Воу, воу, не бегай в доме, — сказала мать, встретив его в дверях. — К чему такая спешка? — под летним топом виднелась змея, когда она наклонилась, чтобы убрать мокрые волосы Юнги с его лица. — Ты нашёл своё сокровище? Мы миллионеры?       Вопрос несколько отвлёк его. — Нет, не миллионеры, но я нашёл немного керамики. Думаю, она римская, — он вытащил из кармана маленькие керамические черепки, белые и голубые, чётко выделяющиеся на его коже. — О, ничего себе, посмотри на это, — сказала его мать, взяв кусочек с его ладони. — Определённо очень старая, мы должны отправить её в Британский музей.       Она шутила. Раньше он никогда не мог понять, когда она шутит, но теперь он стал старше… — Эй, это барбекю? — спросил он, заглядывая с её стороны в сад. — У нас будет барбекю? — Я подумала почему бы и нет, сейчас солнечно и… — его мать выпрямилась.       Ей не нужно было больше ничего говорить. Юнги выскочил на улицу и схватил одну из тарелок, расставленных на столике во внутреннем дворике, и наполнил её понемногу всем, что попадалось на глаза: сосисками, гамбургерами и куриными окорочками. Когда он сел за стол, казалось, что всё это возвышается над его головой. — Знаешь, я рассчитывала, что еда останется до конца недели, — прокомментировала его мать, вскинув одну бровь. — Барбекю — моё любимое блюдо, — Юнги пожал плечами, взяв кусок курицы. — Я знаю.       Это было восхитительно, как и все шашлыки его матери. Сделав паузу только для того, чтобы замахнуться на кабачок, Юнги с удовольствием нежился под полуденным солнцем, следя глазами за дорожкой поливочной машины и пчёлами, которые её избегали. — Милый, мне нужно с тобой кое о чём поговорить.       Что-то в тоне его матери заставило Юнги сглотнуть. Она говорила таким голосом, когда собиралась сказать что-то, что, как она знала, не понравится Юнги, например: «Мне нужно заехать в супермаркет», или «Думаю, пора сделать новую стрижку». — Мне предложили новую работу, — начала она. — Там лучше график, так что я буду больше находиться рядом, и там больше денег. Плюс, знаешь, это шаг вперёд по сравнению с тем, где я сейчас. — Хей, — пробормотал Юнги, сузив глаза. Звучало неплохо.       Его мать наклонила голову. — Дело в том, Юнги, — мягко сказала она, — дело в том, что это в Чешире.       Он уставился на неё. — Чешир, — повторил Юнги, пробуя это слово на вкус, как будто оно было для него чужим. — Да. — Как ты… — он положил гамбургер обратно на тарелку. — Ты имеешь в виду, что мы переезжаем?       Второй раз за этот день ему стало плохо, сердце сжалось в горле. — Верно. Это будет приключение для нас двоих, — её широкая улыбка слегка мерцала, когда она наблюдала за Юнги из-за стола.       Юнги не мог придумать, что ответить. Они не могли переехать в Чешир, где это вообще было? Как же дом, как же школа, как же всё? — Но как же Тэхён? — наконец сказал он, и слова вырвались у него как писк. — Он всё ещё будет здесь, — кивнула его мать, говоря быстро, как будто ожидала этого. Конечно, ожидала. — Ты всё ещё можешь с ним разговаривать и писать ему по электронной почте.       По электронной почте? По электронной почте? — Но он мой лучший друг, — повторил Юнги. — Мы лучшие друзья. Ты не можешь просто переписываться с лучшими друзьями.       Посмотрев на него на мгновение дольше, чтобы ему это понравилось, его мать протянула к нему руку, сжав его запястье. — Послушай, милый, я знаю, что тебе сейчас тяжело об этом думать, но мы не переедем до конца лета, так что у тебя будут все каникулы, чтобы провести их с ним.       Всё это не имело никакого смысла. Что он скажет Тэхёну? Это было несправедливо, всё это было несправедливо. — Но… но он мой лучший друг. Я не хочу переезжать. — Ладно, не переживай так сильно, Юнги. Мы всё уладим, и ты сможешь нормально попрощаться. Вы останетесь друзьями, я обещаю.       Юнги уставился на деревянную вилку, торчащую из тарелки с салатом. Он не мог себе этого представить. Почему мама так поступает с ним?       Когда он отодвинул кресло, оно со скрипом ударилось о террасу. Мать звала его по имени, но он уже убежал через боковые ворота. Паника в его груди не замедлялась, и не прекращалась, поэтому он бежал, бежал и бежал, пока не выбился из сил. Остановившись возле деревенского указателя, он зажмурил глаза и задышал рваными глотками.       Она не могла заставить его уехать, не могла. Здесь был его дом, здесь его место. Что если… Что если Тэхён действительно его родственная душа, ведь это возможно, не так ли? Даже вероятно? Это может стать правдой, если Юнги сильно захочет. Он бы не уехал, просто не уехал.       Пока он не перестал бежать, пока не оказался на вершине деревни, оглядывая крыши, сады и извилистые дорожки, ему даже не пришло в голову, что он так и не рассказал маме о своей метке.

***

      В тот день, когда Юнги должен был уезжать, на небе не было ни единого голубого пятнышка. Всё утро его мать размышляла о том, что делать в случае дождя, как предотвратить порчу мебели при перевозке.       Юнги угрюмо смотрел в окно своей быстро пустеющей спальни и молился о ливне.       Он так долго не появлялся после того, как его мать рассказала ему о переезде, что в конце концов она начала ездить по улицам, чтобы найти его. К тому времени Юнги был слишком измотан, чтобы сопротивляться, а его мать была слишком встревожена, чтобы сердиться. Было ещё не поздно, но Юнги сразу же отправился в свою комнату и свернулся калачиком под одеялом. Он даже не двинулся с места, когда Тэхён зашёл к нему позже, вместо этого он просто притворился, что болен.       Что он должен был ему сказать?       Юнги понадобилось целых три дня, чтобы рассказать Тэхёну. Они возвращались из магазина на углу, леденцы капали на пальцы, и Юнги просто проболтался. Всё оказалось ещё хуже, чем он думал. — Нет, — просто ответил Тэхён. Он остановился посреди тротуара и посмотрел на Юнги, когда тот повернулся к нему лицом. — Нет, ты не можешь. — Я не хочу. — Но… но, наконец-то мы снова будем вместе в школе, — голос Тэхёна стал писклявым, как это бывает, когда он слишком быстро соображает и не может вымолвить ни слова. — Мы… ты не можешь уехать, тебе нельзя. — Это вздор, — пробормотал Юнги, не зная, что ещё сказать.       Тэхён не сказал ему ни слова. Ни когда они шли по деревне, ни когда дошли до двери Юнги, ни даже на следующий день, когда Юнги появился у него дома. Отец Тэхёна впустил его в дом, и Юнги опустился рядом с ним на диван. Они молча посмотрели целую серию «The Queen’s Nose», пока Юнги не сдался и не убежал домой.       Так продолжалось два дня, и Юнги ненавидел это. Ненавидел, что ему придётся уехать, ненавидел, что они зря потратили лето, ненавидел, что не будет рядом, чтобы увидеть, как проявится метка души Тэхёна, не увидит, подходят ли они друг другу в конце концов.       Снова наступил понедельник — целая неделя после того, как они провели время на острове Стотмилл, — когда Тэхён наконец-то раскололся. Точнее, сломалась мать Тэхёна. Она появилась на пороге с сияющей улыбкой и несчастным Тэхёном на руках. Юнги выскочил в коридор при звуке голоса матери Тэхёна и послал ему небольшой сигнал, пока его мать говорила. — Привет, Вансан, как дела? — обрадовалась мама Тэхёна. — Не так уж плохо, — ответила мама Юнги. Она улыбнулась Тэхёну. — Здравствуй, Тэхён. Давно тебя не видела.       Тэхён просто пожал плечами, а его мать вздохнула. — Да, собственно, поэтому я здесь. Я решила устроить интервенцию. Небольшую. Женщина не может вынести столько слёз. Итак, я подумала, ночёвка в саду?       Она посмотрела на двух мальчиков, высоко подняв брови и сжав губы.       В наступившей тишине мама Юнги издала небольшой, но явно восхищённый вздох, отступив от двери. — Какая потрясающая идея. Миён, чайник готов, если у тебя есть время? — Звучит прекрасно. Алан весь день смотрит крикет.       Две женщины оставили Юнги и Тэхёна у входной двери, хотя Юнги был не настолько туп, чтобы не понимать, что мать будет внимательно следить за ним. — Привет, — сказал он. — Привет, — губы Тэхёна дрогнули. — Мне жаль… — Жаль за…       Они оба бросились друг на друга, прежде чем оторваться и обменяться небольшой улыбкой. — Сначала ты, — сказал Тэхён, впечатывая каблук своих кроссовок в гравий за дверью. — Мне жаль, что я должен переехать. Я бы не хотел этого делать. Жаль, что ты не можешь поехать со мной, — Юнги пожал плечами.       Тэхён кивнул, слегка сморщив нос. — Я знаю, — сказал он. — Прости, что игнорировал тебя. Моя мама сказала, что у тебя нет выбора. Я просто… я просто не хочу, чтобы ты уезжал.       Это было всё, на самом деле. Больше они ничего не могли сделать, поэтому, вместо того чтобы бороться дальше, двое из них принесли палатку из сарая и установили её в саду, наполнив подушками, одеялами и закусками. В перерыве они ели сыр на тосте на полу в гостиной Юнги, смотря на касете «Американскую сказку», которая, вероятно, была слишком старой для них, но всё равно нравилась им обоим.       В ту ночь никто из них долго не спал. Они провели время, планируя, как именно проведут лето («Если это последнее лето, когда мы оба живём здесь, то мы должны позаботиться о том, чтобы оно было лучшим»). Юнги провёл большую часть ночи, изо всех сил стараясь не расплакаться. В итоге ему это не удалось, так как они лежали лицом друг к другу в своих спальных мешках и уверяли друг друга, что навсегда останутся лучшими друзьями. Но ничего страшного в том, что он плакал, не было, ведь Тэхён обещал никому не рассказывать.       Так они провели остаток лета, практически живя в карманах друг друга, вместе с утра до вечера, а иногда и после него. Это было лучшее лето в жизни Юнги. Но потом…       Юнги услышал, как мать вошла в его пустую спальню, и её шаги заскрипели по половицам. — Хорошо, милый. Пора выдвигаться.       Он смотрел на улицу, в последний раз в жизни видя этот вид. Они с Тэхёном использовали оконные шпингалеты в качестве отправной точки для всех крепостей, которые они строили в этой комнате на протяжении многих лет. — Облака рассеялись, это хорошо. — Да, — вздохнул Юнги. Он не хотел злиться на свою мать, он любил её, она была его лучшим другом после Тэхёна, но он просто не мог избавиться от этого. Она не понимала. — Пойдём, Тэхён на улице. Он собирается помахать нам рукой.       На подъездной дорожке гравий хрустел под его ногами. Юнги убрал рюкзак под сиденье автомобиля, засунул руки в карманы и повернулся к Тэхёну. Второй мальчик стоял чуть впереди родителей, его глаза были красными и стеклянными. — Может быть, за то время, которое тебе понадобится, чтобы добраться до Чешира, ты успеешь закончить Золото покемонов. Ты должен будешь позвонить мне, когда приедешь, и рассказать, как это сделать, — сказал Тэхён, как будто Юнги не мог видеть его слёз.       Юнги кивнул. След на его руке всё ещё был слабым, хотя за последние пять недель он немного развился; линия в центре немного потемнела, от нее отошли несколько усиков. Юнги подумал, что это какая-то виноградная лоза. Он хотел сказать Тэхёну, насколько он уверен, что они подойдут, что даже несмотря на все эти мили между ними, они всё ещё могут быть Юнги и Тэхёном. — Мама говорит, что я могу купить мобильный, чтобы мы могли постоянно разговаривать. Мы можем общаться по интернету каждый день, — продолжал Тэхён, по его лицу текли слёзы. Он вытер их, и Юнги надулся. — Я… Не забудь сказать мне, в какой класс тебя запишут в школе, — сказал он. — Тебе не нужно об этом беспокоиться, там все новенькие. У тебя будет много друзей, я обещаю. У тебя всегда будут друзья, куда бы ты ни пошёл. — Нет друзей подобных тебе.       Раздался странный звук, похожий на чих или плач, и все повернулись к отцу Тэхёна, который размахивал рукой перед своим лицом. «Аллергия», — хрипло сказал он, а мать Тэхёна сжала его руку.       Юнги облизал губы. Что ещё он мог сказать? Его мать ждала у двери машины, наблюдая за ним. — Я буду скучать по тебе, — сказал он, почти задыхаясь, и обнял Тэхёна, уткнувшись щекой в его костлявое плечо. — Очень. — Я тоже буду скучать по тебе. — Ты приедешь в гости? — спросил Юнги, когда они разошлись. — Да. Да, определённо. Смотри, вот, я приготовил это для тебя, — Тэхён сжал руку Юнги и вложил в его ладонь что-то мягкое. — Это браслет дружбы. Чтобы ты меня не забывал.       Юнги затаил дыхание, когда Тэхён притянул его руку ближе и обвязал сплетённую нить вокруг его запястья. Нить, сплетённая в простую косичку, была светло-пудрового голубого цвета, с подходящими бусинами на каждом конце. Юнги особенно не носил этот цвет, но что-то в нём тронуло его. Тэхён сделал это для него; возможно, это последняя вещь, которую он когда-либо сделает. — Я не забуду тебя, — выдохнул Юнги. — Никогда.       Эти слова крутились в голове Юнги, когда они выезжали с проезжей части. Он помахал Тэхёну из окна, наблюдая, как тот начал всхлипывать, когда они набрали скорость. Он не переставал махать, пока они не завернули за угол, уже после того, как Тэхён смог бы его увидеть.       К тому времени, как они выехали на автостраду, по лицу Юнги текли слёзы. Он прижал правую руку к груди, держа наполовину сформированную метку души и только что завязанный браслет.