Небо в твоих глазах

Гермиона смотрела на лежавшую перед ней на порыжелой сентябрьской траве метлу, и в голову упорно лезло только одно слово, крайне непопулярное в сегодняшнем — постволдемортовском — магическом обществе. Грязнокровка. Метла не слушалась ее до сих пор — не с первого раза, — отлично чувствуя страх, недоверие и неуверенность, липкими нитями привязывавшие Гермиону к такой надежной земле под ногами. Она впервые увидела метлу в одиннадцать лет. Драко Малфою первую метлу наверняка подарили, когда он только научился ходить. Или раньше. А Рон таскал метлы братьев из сарая при каждом удобном случае. А Гарри просто родился на метле. А Гермиона магглорожденная. Она не может — не может, не может — болтаться в полусотне футов над землей на палке с прутьями. И если бы МакГонагалл не выставила ее из школы… — Мисс Грейнджер, вы гриффиндорка, вам не идет зеленоватость… МакГонагалл не шла ее красно-желтая «шотландка», но это не та вещь, которую можно сказать директору школы, в которой ты работаешь, будь ты хоть двадцать раз герой войны и лучшая выпускница. «Вот и отлично, посижу с книжкой на стадионе…». У нее как раз завалялась в сумке среди прочего добра небольшая брошюрка по Высшим рунам. О том, что МакГонагалл неплохо владеет легилименцией, она в тот момент совершенно не думала. Грязнокровка… Ее вручили мадам Хуч. Как призовой кубок, что ли. Как квиддичный свисток. Как метлу, которую надо почистить, отполировать, обкатать — привести в порядок, одним словом. Мадам решительно тряхнула седым «ежиком», желтоватые глаза вспыхнули. В сочетании с загорелой кожей — а ведь неплохо все-таки полетать иногда, где еще в Англии можно заполучить такой ровный круглогодичный загар, — все это выглядело достаточно экзотично. Для Гермионы. Для нее вообще до одиннадцати лет самым экзотичным созданием был увиденный в окно поезда бык на лугу. Он выглядел как на картинке — огромный, большелобый, с кольцом в носу… кольцо детское воображение, возможно, дорисовало позже, но бык точно был. Седоволосых ведьм с восковыми опалами вместо глаз не было и быть не могло. Грязно… Да прекрати же! — Гермиона, ты идешь? — Если она сбежит сейчас, мадам Хуч этого наверняка не одобрит. Не говоря уж о МакГонагалл. — Да, мадам Хуч, уже иду! — Роланда, — сообщила появившаяся из-за двери экзотическая голова. — Меня зовут Роланда, Гермиона. — Хорошо, — кивнула Гермиона, обещая себе привыкнуть. Привыкнуть называть преподавателей — бывших преподавателей! — по именам, отдыхать, летая на метле по небу, слышать от учеников «профессор Грейнджер» и спокойно проходить мимо белой мраморной плиты у озера. А можно — с неба и прямо на плиту… и ни одна мадам Помфри не соберет… Господи, что за глупости лезут сегодня ей в голову! Больше спать, меньше сидеть в библиотеке, гулять, летать, не пропускать обед… все, как говорила МакГонагалл… которая на самом деле Минерва. Она вышла на воздух, под синее осеннее небо, в котором золотым снитчем блестело солнце. Метла уныло висела в руке. — Мы просто полетаем, — улыбнулась ма… Роланда, да. А что, можно еще сложно полетать? — Можно еще за снитчем погоняться, — уточнила мадам… Роланда. Мадам Роланда. И почему сегодня все, кому не лень, лезут ей в голову? Гермиона услышала грохот своих выставляемых мысленно блоков — будто ржавые металлические жалюзи в маггловских магазинах. Невежливо… совсем невежливо. Ну и что? А бросать девушку, с которой дружил десять лет, вежливо? Тоже нет. Мадам Хуч здесь не при чем, конечно. Гермиона со злостью оседлала метлу. Летать так летать. Занятие не хуже прочих. Некоторые считают, что лучше. Некоторые вообще считают, что в этом смысл жизни. Некоторые… Мадам Роланда пронеслась мимо со свистом, как бладжер, отбитый мощной рукой Загонщика. Очевидно, это и называлось «просто полетать». Гермиона, шмыгнув носом и поджав губы, рванула следом. Если полетам нельзя научиться, как Трансфигурации или анимагии, то… этого просто не может быть. В существование вещей, которым нельзя научиться, Гермиона не верила. Как бы Гарри и его лучший друг ее в этом не уверяли. Круто вправо… левее и вниз… поворот… Ничего особенного. Полет проходит нормально. Командир и экипаж желают вам… Гермиона хихикнула. Вираж следом за мадам… пике, короткое, с ранним и плавным выходом. Можно было бы и покруче… Тоже мне, великое искусство. Снова вверх, к небосводу, солнце по глазам наотмашь… зажмурив глаза, пытается отвернуть, неудачно наклонившись; метла непонятно как вдруг выскальзывает… …секундное удивление — не может быть! — и чистая паника под горлышко заполняет тело, от ставшей огромной грудной клетки до кончиков похолодевших пальцев. Она что, и вправду падает? Это… все? Вот так вот просто — все? Не-е-е-е-е-ет! Калейдоскопом летят перед глазами: синее небо, солнце, рыже-зеленый лес, сливающийся с полем, злые желтые глаза, губы, выкрикивающие латынь, снова небо… а вот и земля. Удар как следует встряхивает тело, перемешивая все внутри. Но это просто удар… просто удар. Гермиона садится, опираясь обеими руками на траву сзади себя, и кашляет, выкашливая ветер, панику и частички солнца. Потом следует рывок за мантию на груди — и перед ее глазами уже два желтых солнца. Гермиона пытается хвататься руками за воздух, чувствуя, что заваливается набок — и ее толкают назад. Не успевает она снова испугаться падения, как уже сидит в трансфигурированном из чего попало — попал, кажется, в основном дерн стадиона — шезлонге. — Дура, — говорит мадам Хуч, стоя перед ней — ноги на ширине плеч, руки с палочкой заложены за спину. — Круглая, полная, невообразимая дура… вы. «Вы» — это от злости. От страха. От опасения сорваться, понимает Гермиона. Она вообще очень понимающая. Понимает, что людям без квиддича не жить. Без метлы, без полета, без снитча этого чертового. Очень понимающая. Этого у нее не отнять. — Разбиться хотела? Из-за Уизли своего? — Ну конечно. Глупо было обманывать себя тем, что никто ничего не знает. На самом деле — все и всё. Будет удивительно, если ей за ее же спиной уже не подобрали кого-нибудь «подходящего». Умного, доброго, любящего книги и грязно… магглорожденных, конечно же. Гермиона опять шмыгает носом. — Не хотела. — Не хотела? — Не хотела, — а подбородок уже дрожит, губы кривятся, и мадам Роланда расплывается перед глазами, будто отражение в Черном озере, когда дунет ветер. Она рыдает долго, со всхлипами и подвываниями, до кроличьи красных глаз, распухшего вдвое носа и мысли о том, как ужасно она сейчас выглядит. Как горный тролль. На первом курсе. За троллем следует новый приступ плача — до икоты, соплей и боли в наревевшемся горле. — Все? — мягко спрашивает присевшая перед ней на корточки мадам Хуч и заглядывает в щелочки, недавно бывшие глазами мисс Грейнджер, так и не ставшей миссис Уизли. Гермиона неуверенно кивает. Мадам Хуч достает платок размером с наволочку — то, что надо — и разрешает использовать его по собственному усмотрению. Платок сходит за полотенце. Умывшись Агуаменти — палочка, умница, цела! — Гермиона трогает отвернувшуюся и ожидающую чуть в сторонке преподавательницу полетов за плечо. — Мадам Хуч… — Роланда, — отвечает та. — Платок, — протягивает изрядно использованную тряпицу Гермиона. Надо же было в порядок привести, приходит в голову с опозданием. Роланда берет платок и говорит, что ни один — неприличное слово — не стоит потерянного неба. Гермиона не вполне понимает, тогда мадам объясняет иначе. Ее губы твердые, уверенные и немного горчат. Очевидно, из-за ветра, день за днем бьющего в лицо. Впрочем, Гермиона теперь считает, что это вкус неба. — Ты заходи, — предлагает мадам Хуч, собирая Акцио обломки ее метлы — пополам, острые, как осиновые колья в маггловских фильмах. — Еще полетаешь, тебе полезно. Гермиона сначала хихикает тихонько, потом хохочет в полный голос. А ведь и вправду полезно! — Я зайду, — обещает она. МакГонагалл, случайно — случайно? — попавшаяся навстречу в холле, бросает на молодую преподавательницу быстрый взгляд и одобрительно кивает покрасневшим глазам и носу сливой. Директор верит в целительную силу квиддича.