Глава 8
31 декабря 2021 г., 17:48
24 декабря 1950 года…
Фицджеральд Доуз стоит перед зданием, возвышающимся над ним одновременно и как неприступная стена, и как то, что точно ему по силам. Настолько по силам, что он уже это выполнил.
Дом его деда, а точнее, его собственный, был полностью отстроен, бригада рабочих отправлена на заслуженный отдых, а все нужные затраты сделаны.
Юноша зашёл внутрь, осматривая ничуть не изменившийся интерьер гостиной. Все те же ковры и диван. Все тот же журнальный столик, на котором стоит маленький чайничек, приглашая его выпить чудесный напиток.
Фицджеральд сел на диван и стал ждать прихода Уайта — тот прибыл гораздо раньше, чтобы что-то сделать, но что именно — не сказал, хотя Доуз и подозревал, что это будет связано с домом, но догадываться было почти бесполезно.
Мужчина, облоченный в непривычно-светлый серый костюм, спустился с главной лестницы и направился прямиком к Доузу. Он был весел и явно продуктивно провел это утро.
— Доброе утро, Фицджеральд. — сказал Том, садясь напротив юноши. — Хочешь посмотреть на этажи изнутри?
Доуз кивнул и направился вслед за вскочившим Уайтом.
Как только он переступил порог третьего этажа его взору открылся вид на нечто невероятное: прекрасный бальный зал, оформленный заказанными ещё давно зеркалами с позолоченными рамками, на полу которого был выложен специальной плиткой невероятный узор — работа мастера, которую юноша хотел бы сюда расположить, даже когда только узнал о том, что теперь владеет этим зданием.
Вся комната освещалась яркими светильниками, очень напоминающими по форме свечи, что было некоторой данью уважения к желанию старшего Доуза заполнить ими весь дом.
Маленькие витражные окна пропускали с улицы через себя цветные лучи, которые при выключенных светильниках создавали невероятную атмосферу.
— Ко скольки сегодня приезжает мисс Этель? — спросил Фицджеральд у подошедшего Уайта.
— Уже через пару часов. — мужчина, наверное, в тысячный за эти дни раз проверил время по корманным часам. — Я же правильно понимаю, что на первое время для неё будет отдельная комната?
— Всё верно. — юноша ещё раз оглядел зал. — Хочу осмотреть и самый верхний этаж тоже. Там же должны быть дополнительные спальни? Все таки на это Рождество приглашено достаточно много гостей.
— Думаю нам стоит поторопиться с осмотром. Скоро должна будет приехать машина с елью, а ещё через некоторое время украшения. — ответил ему Том. — Вот только украсить все к приезду мисс мы не успеем, только шарики все побьем.
— Ей нравиться Рождество и она любит к нему готовиться, хотя я, конечно, могу и ошибаться… — Фицджеральд поправил воротник рубашки. — Всё, что в их особняке украшено — её работа, вот только я понятия не имею, насколько это правда.
— Очень надеюсь ты не попадёшь в просак, мой дорогой Фицджеральд. — сказал Уайт. — Но не думаю, что есть смысл переживать. Ты уже столько раз бил наугад и попадал в цель, что подозрения о возможности происхождения твоего рода от ведьм, кажутся уже и не такими бредовыми, как раньше. — мужчина похлопал его по плечу.
— И все же я схожу на верх. — юноша задумчиво посмотрел на лестницу. — А ты, если не хочешь, можешь пойти вниз, не дожидаясь меня.
— Тогда я вынужден временно откланяться. Я буду в гостинной. — и он ушёл.
Юноша идёт по слегка поскрипывающей лестнице, разглядывая висящие на стенах картины. Многие из них до этого пылились по всевозможным тайникам и подсобкам, но найти их все же удалось.
На самой последней из них был портрет его деда с его умершей ещё при родах женой и сестрой. На картине им было не больше двадцати пяти, но своих родственников он узнавал за милю.
Только бедная миссис Доуз выбивалась из общей композиции своей лёгкостью: белые локоны и светло-голубые глаза, кожа немного желтоватая, но это, возможно, из-за старости картины, а на её пальцах нет ни одного перстня или кольца, за исключением обручального.
Доуз поближе присмотрелся к простенькому кольцу на пальце его бабушки и понял, что именно это кольцо и его пара лежит в найденной им шкатулке.
Он уже догадывался об этом, но такое подтверждение было куда лучше призрачных рассуждений. Кольца, судя по всему, были фамильными и невероятно простыми, что, к слову, в общем и целом, подходило к их девизу рода: «Не все то золото, что блестит и не все то грязь, что блестеть не может.».
Фицджеральд бросил последний взгляд на картину и поднялся на этаж.
Длинный и достаточно тёмный коридор был украшен узорчатыми и позолоченными плинтусами и поблескивающими редкими звездами на обоях.
Каждая комната была похожа на предшествующую, но их всех что-то отличало, возможно, это было потому, что в каких-то комнатах окна были зашторены, а в самых дальних и, по сути, не предназначенных для гостей, вообще не было окон.
В самих спальнях интерьер совпадал с гостиными, но в паре все-же преобладающими были сине-зелёные оттенки.
Доуз в последний раз посмотрел на коридор и спустился вниз.
Правда, до первого этажа он не дошёл: в зал как раз вносили ель, а точнее, заканчивал её там устанавливать. «И как я не заметил шума?» — удивлённо подумал Фицджеральд.
— Ну как тебе? — спросил его Том, кивая головой на ель.
— Всё, что могу сказать — ты не ошибся с поставщиком. — ответил Доуз восхищенно рассматривая высокое и пушистое дерево. — Не терпится его украсить.
— Не замечал за тобой ранее такой тяги к Рождеству. — усмехнулся Уайт.
— Просто раньше ты меня не так уж хорошо знал. — фыркнул юноша и подошёл ближе к ели.
— А ты помнишь то первое Рождество, которое мы провели вместе? — спросил мужчина. — Ты тогда терпеть меня не мог. Постоянно жаловался на моё присутствие и даже в день праздника тратил больше времени на мою скромную персону, чем на само мероприятие.
— Да, помню это, как-будто это было вчера… — Доуз на секунду задумался. — А я был тем ещё избалованным индюком. И как ты только меня выдержал?
— Если видеть только то, что человек пытается из себя представить, то тебе придётся всю жизнь ошибаться в людях. — Том мягко ему улыбнулся.
— А ведь мы, после того как наконец нашли общий язык, каждый год сидели у камина под Новый год и пересказывали события того года… — Доуз повернулся к мужчине. — И я не согласен, что это надо прекращать, даже если в доме будет кто-то ещё.
— Я и не собирался от этого отказываться. — серьёзно сказал Уайт. — К тому же, когда ещё, как не в Рождество, вспомнить все самое сокровенное и важное.
— Ты абсолютно прав, Уайт.
— Я всегда прав. — мужчина улыбнулся и покинул зал. Доуз последовал за ним.
— Добрый день, Этель, чудесно выглядишь! — сказал Фицджеральд, беря в руки чемоданы девушки.
— А ты, я посмотрю, как никогда весел. — тихо рассмеялась она.
Они направились прямо по каридорам особняка до спальни Этель, которая была соседней к комнате юноши. Девушка с почти детским интересом рассматривала висящие на стенах картины и изредка задавала сдержанные вопросы.
— Надеюсь, ты не сильно устала? — спросил у неё Доуз.
— Если у тебя в планах украшение вашего совершенно не рождественского интерьера, то я более, чем отдохнула. Мне даже вещи толком собрать не дали, так как почти все сложила наша горничная.
— Невероятная проницательность. — тепло улыбнулся ей юноша.— Уже завтра, а, возможно, и сегодня поздно вечером, начнут приезжать гости, и я надеюсь, что ты сможешь помочь мне украсить этот дом так же прекрасно, как свой собственный.
— Весьма заманчивое предложение, Фицджеральд. Думаю, я его все-таки приму…
До самого вечера они вешали мишуру, шарики на ёлку, подкалывали бедолагу Уайта, пока тот около получаса искал розетку, чтобы подключить гирлянду, а в итоге та оказалась на самом видном месте, да и в общем неплохо проводили время, а к вечеру эти трое сели у камина в ожидании, пока Том достанет старый фотоальбом, забитый фотографиями с первом Рождества Уайта и Доуза…
" Мальчишка с грустном видом сидел на подоконнике, разглядывая улицу и проходящих людей. Скучный и серый Лондон ни капли не впечатлял Фицджеральда, а отсутствие в это Рождество снега лишь ухудшало настроение.
Он прятался за тяжёлой занавеской в надежде, что его не найдут, но сразу стало понятно, что затея не сработает: наглый мистер Уайт все равно рано или поздно поймёт где Доуз прячется, либо же его позовёт мать, а та и так была не в лучшем состоянии, чтобы её ещё и заставлять нервничать.
Инесс Доуз была невероятно красивой женщиной тридцати трех лет и даже долгий голод и болезнь не смогла её изуродовать. Она была стройна и светловолоса, с ярко-зелёными глазами. Смотря на неё, люди не понимали, с чего это она решила выйти замуж за отца Фицджеральда — Августа Доуза, который помимо малоприятной внешности (фамильной реликвии, так сказать), обладал ещё наисквернейшим характером.
Конмногие догадывалась, что женитьба произошла по расчёту, но мало кто верил, что такие люди как Доузы дали благословение на брак только из-за внешности невесты, ведь другими преимуществами она не обладала.
Фицджеральд точно помнил, что её портретов в их старом доме было больше всего, а ещё их же в первую очередь стали жечь, когда дров для минимальной растопки не хватало.
Внезапно занавес открылся, и мальчик увидел перед собой спокойное лицо Тома Уайта. Тот немного наклонился, чтобы быть как бы «на равных» с Доузом и сказал:
— Тебе, уже давно следовало бы быть на уроке французского языка.
— Вам. — слегка вздернув вверх нос, поправил его мальчик. — И я сам решу, что и когда мне нужно сделать.
— В таком случае, Вы, — он специально сделал акцент на этом слове, но больше с насмешкой, чем с реальным раздрожением. — Очень безответственный и несносный мальчишка. А ещё у Вас скоро обед…
— Мне не нужна нянька. — грубо отозвался мальчик.
— Когда-нибудь ты поймёшь, что не прав и, возможно, будешь жалеть, что вёл себя так, но от меня ты не избавишься. — Уайт облакотился о другой край подоконника.
— Но сегодня новогодняя ночь! — Фицджеральд уже признавал свое поражение, но, как говорится, попытка не пытка.
— Вот именно, что ночь. А сейчас ещё даже не полдень. — Том скрестил руки на груди.
— И все равно я лучше знаю, что мне надо. — Мальчишка в порыве злости ударил слабым бледным кулаком о стекло и быстро ушёл в направленни спальни.
Дверь отдалась громким стуком, когда Фицджеральд демонстративно сильно хлопнул ей. Минут десять он просидел в абсолютной тишине, если конечно не считать его сбившегося от непривычной нагрузки дыхания.
Кто-то постучал, но ответа Доуз давать не спешил, так что неизвестный зашёл сам.
В спальню прошёл привычно спокойный Уайт, держа в руках поднос с обедом. Без единого слова он поставил поднос на небольшой столик, потрепал мальчика по волосам и, так же тихо, как и зашёл, вышел из комнаты.
Фицджеральд нахмурил брови, но отказываться от еды не стал. Он не хотел расстраивать мать, которая всегда переживала из-за его болезненной худобы. «Надо будет сходить к ней после обеда…» — подумал Доуз, «Наверное она будет рада меня видеть, ведь это, может быть, её последнее Рождество.».
Так он и сделал. Сейчас, проходя по скучным серым коридорам их дома, ему было более, чем тоскливо. Сразу Фицджеральду вспомнились яркие картинки празднования до войны.
То, как богато был украшен особняк дедушки Эдгара, то, как он, будучи совсем маленьким, каждый раз прятался о всех гостей и то, как каждый раз Рождество было чем-то волшебным. Чем-то, доставляющим радость.
Даже яркие гирлянды не могли спасти этот дом с наисерейшими из всех знакомых ему стен, на каждой из которых уже начала осыпаться штукатурка.
Комната его матери обозначалась порядковым номером «25», изображённым каллиграфическим подчероком на медной табличке. Мальчик постучал, а получив разрешение, вошёл.
Инесс лежала на кровати за книгой. Локоны забраны в небрежный пучок, а на носу очки-половинки в позолоченной оправе.
— Ты что-то хотел, Фицджеральд? Надеюсь ты уже сходил на лэнч? — спросила она его.
— Да, мистер Уайт принёс его мне в спальню. — отвечал ей мальчик.
— Разбалует он тебя… — мягко улыбнулась Инесс. — И он уже просил тебя называть его Томом.
— Ещё бы я стал его слушать. — заметил Доуз.
— И все же он не хочет сделать ничего плохого. Жаль, ты, пока что, этого не понимаешь. — женщина лениво перелестнула страницу.
— Хватит так говорить, как будто мне пять лет. — обиженно сказал ей Фицджеральд.
— Не хочешь — не буду, но тебе следует поумерить пыл. Какой из тебя глава семьи, если ты даже просто сдержаться не можешь. — Инесс приподняла одну бровь. — Если моя память мне не изменяет, то тебе уже пора. Сейчас должен будет прийти врач, который тебя осмотрит… Ты очень слаб последнее время, мне неспокойно из-за этого.
— Разумеется, мама. — мальчик легко поклонился головой и вышел.
Обратно в комнату он возвращаться не спешил: сначало прошёлся по второму этажу, потом по самому большому балкону.
Только через полчаса скитаний по дому Фицджеральд вернулся в спальню, где его уже ждал врач, мирно беседующий с Уайтом. Последнего, когда-то тот выходил, Доуз смерил неодобрительным взглядом, но Тома это мало волновало: в каком хорошем настроении он был, в таком и вышел.
Доктор провел тщательный и очень долгий, я бы сказала, утомительный, осмотр. В конце он неодобрительно поджал губы и что-то пробубнил себе под нос, но что именно, Фицджеральд расслышать не смог.
В самом конце в спальню вошла миссис Доуз. Она и врач вышли и начали что-то обсуждать за дверью. Последнее, что услышал мальчик — это проклятия в сторону доктора, но так бывало почти всегда, ведь с каждым таким визитом история болезни Фицджеральда только пополнялась, но иногда, конечно, и просто подтверждалась.
Женщина проводила доктора к выходу, а после вернулась в комнату своего сына.
— И на этот раз я ещё слишком мал, чтобы знать, что именно сказал этот человек. — вздохнул Доуз.
— Надеюсь, ты простишь меня. — она виновато и очень грустно улыбнулась. — Но в этот раз и вправду ничего особенного. Этот доктор просто не очень хорош в своей сфере, да и все его вердикты очень расплывчаты.
— Не оправдывайся пожалуйста, ты же не виновата. — Фицджеральд откинулся на спинку кресла, в котором сидел. — Думаю, тебе стоит отдохнуть. Ты неважно выглядишь сегодня.
— Конечно, милый, так я и сделаю. — она подошла и легонько поцеловала его в макушку. — Ты тоже отдыхай. Я передам Уайту, что сегодня больше никаких занятий.
Мальчишка сидел в комнате перебирая книги на полке — именно такое наказание ему подготовил Том за его «невероятно скверное поведение», вот вам и цена спокойствия Уайта.
Все тома нужно было разложить по авторам в алфавитном порядке, а ещё по цветам. Работы было бы на несколько часов, особенно учитывая то, что каждые полчаса Фицджеральду требовалась бы пятиминутная передышка, если бы сам Том не присоединился к мальчику.
Его помощь Доуз воспринимал, скорее, как должное, но мужчину это, казалось, совсем не беспокоит. Они продолжали работать под тихое насвистывание Уайта, пока он же не заговорил.
— Ждёшь ночи? Тебе вроде бы нравилось Рождество.
— Только не в этот раз. — раздражённо фыркнул мальчик.
— Что именно тебе не нравиться?
— С чего бы мне вам это говорить. — парировал Фицджеральд.
— Знаешь, — мужчина перешел на доверительный шёпот. — мой отец мне всегда говорил: «Каждая рассказанная тайна одновременно и облегчает, и увеличивает груз на твоих плечах…»
— В том и проблема, что увеличивает.
— Я не договорил. — Уайт улыбнулся слегка насупившемуся мальчишке. — «но только этот самый груз заставляет тебя чувствовать себя живым. Он не похож на одинокое молчание абсолютно ничем, ведь лишь помогает. Нельзя жить не чувствуя боли и нельзя ходить по земле без привычной тяжести от притяжения.», как ты думаешь, мой отец был прав?
Фицджеральд промолчал, задумавшись.
— Я уже вижу, что ты согласен. — усмехнулся Том. — Ну так что, поведаешь мне о своих переживаниях, малец?
С полминуты покалебавшись Доуз все же ответил:
— Мне не нравиться этот дом. Не нравиться, что единственный мой близкий человек — моя мать, ведёт себя так, словно я ваза. Хрупкая, любимая, но всего лишь вещь, не отличающаяся красотой. В такую не поставишь цветы и с такую даже никому не подаришь, так что она просто стоит в дальнем углу гостиной, чтобы её было плохо видно. Не нравиться, что я торчу здесь с тобой. Не нравиться, что мы должны радоваться, когда поводов для горя больше. Я назвал достаточно причин?
— Нет. — просто ответил ему Том. — Ты слишком многое утрируешь. Вокруг тебя есть люди, которые готовы быть с тобой, вот только от их общества, как от моего, ты очень профессионально отказываешься. Поводы для горя? Мне не меньше тебя известно, что оплакивать тех, кого ты не знал — гиблое дело.
— А как же мой отец? — спросил его Доуз.
— Я бы не назвал его человеком, по которому стоило горевать. — отвечал ему мужчина. — Я встречал его на фронте. Август Доуз прожил достойную жизнь и погиб тоже достойно. К тому же, — он поправил пугавицу пиджака. — Перед той осадой, в которой он погиб, Август сказал, что не хочет, чтобы по нему лили слезы. Для него это было бы оскорблением.
— Вы правда его знали? — спросил Фицджеральд.
— Я знаю многих твоих родственников. Как бы, по-твоему, я смог познакомиться с твоим дедом, если бы не знал хотя бы часть остальных? Меня бы просто не пропустили к нему. И черта с два, если кто-нибудь скажет, что там мы все были плюс-минус на равных. Иерархия сохраняется даже там, где все заодно. Причём сохраняется отдельно от боевых действий. Ни одного человека из тех, с кем я был лично хорошо знаком там, война не поменяла в лучшую сторону. Они либо и до этого были порядочным людьми, либо имели лишь одну задачу: «Выжить», и, может, ты со мной не согласишься, но поверь, моральная часть человека умирает последней, а если она умерла так же быстро, как и у тех людей, многие из которых были твоими родственниками, то многое ли они из себя представляли? А главное: многое ли ты потерял?
В комнате стояла гробовая тишина. Фицджеральд застыл на месте, смотря на Уайта глазами, полными не обиды и злобы, а грусти. И это чувство печали, чувство, как-будто тебя очень долгое время обманывали, душило его и появлялось одной скупой слезой, скатившейся по бледной впалой щеке.
Он, конечно, и до этого догадывался, а может и знал, что род Доуз, а точнее его представители, не считался образцом людей облыдыющих высокими жизненными ценностями, но до этого момента никто не решался даже просто взять и сказать об этом напрямую.
Кто-то стёр мокрый след с его щеки, а после того, как Доуз поднял глаза и увидел Тома, последний протянул ему платок.
— Я не хотел тебя обидеть…
— Не оправдывайся. — прервал его мальчик. — Ты сказал правду, но от этого легче не стало.
— В таком случае, тебе следует идти за мной. — мужчина похлопал его по плечу и она вместе пошли на первый этаж в прихожую.
Много времени сборы не заняли, лишь Фицджеральд немного запутался в длинном шарфе. На улице пошёл снег.
Они шли достаточно долго: один не мог быстро ходить от того, что часто уставал, а другой подстраивался под него. Уже был глубокий вечер, но на улице было светло от ярких фонарей и гирлянд.
Дети и родители гуляли по слегка заснеженным дорожкам, а многие из них зажигали бенгальские огни, искра и рассыпающиеся в воздухе.
— Твоя мама была бы сильно против, если бы мы прогулялись здесь почти всю ночь? — спросил Доуза Том.
— Нет. — покачал головой мальчик. — В Рождество её накрывает волной воспоминаний и дешёвого вина, так что обо мне она вспомнит в последнюю очередь. — он слегка скосил глаза вправо, рассматривая мужчину.
— Тогда идём, я покажу тебе одно место… Ты часто гуляешь по улицам Лондона?
— Никогда не гулял дальше внутреннего двора нашего прошлого дома. — Фицджеральд почти без интереса смотрел на падающие ему на лицо снежинки. — Да и зачем. Всё равно Лондон очень серый и неинтересный.
— Надеюсь, что смогу немного рассеять твою уверенность в этом. — усмехнулся Том.
Они прошли еще несколько улиц и, наконец, свернули в одну из них. В самой её глубине, на пороге многоквартирного дома, было столпотворение детей разного возраста: там были и ровесники Фицджеральда и совсем малыши, но неизменным у всех них был яркий, громкий смех. Они все держали в руках чашки с чем-то горячим и разговаривали о чем-то, что Доуз не разбирал из-за количества голосов.
Внезапно одна из маленьких девочек побежала к ним, ей было около десяти лет. Смуглая, с почти чёрными глазами, она смотрела из-под цветастой шапочки на Уайта, не решаясь подойти.
Мужчина присел на корточки и сам подозвал её к себе, и та с радостью обняла его.
— Познакомься, Фицджеральд, — сказал он мальчику. — это моя сестрёнка — Анабель. Я очень давно её не видел: сначало из-за войны, потом из-за работы, но то что мы не виделись не значит, что я перестал считать её своей любимой сестрой, или же она совсем исчезла. Просто нужно уметь отказываться от чего-то, чтобы потом встретить это, пускай, даже маленькое чудо, как что-то необыкновенное. Запомни это, и вспоминай каждый раз, когда захочешь снова ставить на своей жизни крест из-за какой бы то ни было жизненной ситуации.
— И мы пришли сюда только для того, чтобы ты мне это рассказал? — задумчиво произнёс Доуз.
— Мы пришли сюда, чтобы я увиделся с сестрой. А рассказать то я это мог и дома у горящего, согревающего камина. — рассмеялся мужчина.
— И куда мы теперь пойдём? — спросил его Фицджеральд.
— Мы пойдём обратно в дом, а так, как вернёмся мы как раз ближе к полуночи, то сразу можно будет сесть у уже упомянутого мной камина, и спокойно, представь себе, практически, по-семейному, провести остаток этой чудесной ночи.
Так они и сделали, а на утро Том Уайт нашёл у себя на тумбе новогоднее письмо от Доуза, где тот извинялся за то, каким был по отношению к нему и желал самой счастливой жизни… "
