Эребус

      Олег Волков никогда не верил в чудеса.       В детском доме, в крохотной узкой комнатушке, слишком маленькой для четверых человек и грязной, никогда нельзя верить, что что-то хорошее может произойти просто так: нельзя, потому что тогда реальность провернет в мясорубке еще сильнее и больнее. Сотрет в мелкую ледяную крошку наточенным лезвием.       Это он понял, стоило дверям приюта закрыться за семилетним мальчишкой, потерявшим родителей и сжимающим лишь кулон в руках — единственное, что от них осталось. Понял гораздо яснее и четче тоже скоро: когда оказалось, что таким, как Олег, вовсе не место в нормальном обществе.       Его судьба была предрешена с самого начала, и ничего сделать он с ней не должен был, обязан лишь плыть по течению и барахтаться у самой кромки ледяной воды, просто чтобы делать судорожный вдох.       Лед стал для него возможностью это изменить.       Фигурным катанием он начал заниматься вовремя — мама отдала. Отец, конечно, был сразу за хоккей, но поменялось это только спустя продолжительное время.       И — ненадолго.       Когда родители погибли, никто Олега, конечно, из кружка не выгнал, но всем было понятно — средства на то, чтобы заниматься, он не имеет. Олег перестал ходить сам, прямо перед детскими соревнованиями, когда с других ребят в команде стали собирать деньги на поездку, а Олег… А что Олег? Он остался один.       А потом вернулся через несколько лет, едва не забыв, как кататься, но с четким намерением вернуть хоть что-то из прошлой жизни, чтобы не утонуть в этой. В двенадцать начал зарабатывать, не всегда честно, но тратя всё на хобби; в четырнадцать накопил на собственные, не б/ушные тренерские коньки, в шестнадцать — впервые поехал на соревнования между областями.       Это никогда не было чем-то большим, чем хобби, которое держало на плаву и на которое хотелось тратить силы, несмотря на то, что тренер точно говорил: у него есть талант и перспективы.       Однако лед Олег любит и сейчас — больше, чем что-то конкретное.       Не важно, кто он — хоккеист, фигурист, да хоть конькобежец какой, — чувствовать лед под ногами было важнее ярлыков, менялась только техника, смысл оставался один.       В хоккее он смог найти то, что помогало выплеснуть эмоции. Хоккей — жесткий, ломающий и сильный, им — Матвиенко повторял это из раза в раз — жить нужно.       Олег и жил — эмоциями, что он давал.       А потом в его жизни появился Сергей Разумовский.       Было странно осознавать первое время, что они могли познакомиться раньше — кто знает, как тогда бы повернулась их судьба. И всё же в этом забитом, полностью лишенном мотивации жить дальше парне Олег почему-то сразу начал чувствовать самого себя (только-только вернувшегося из армии).       Они похожи, несмотря на то, что такие разные, и дело не только в том, что оба какое-то время провели в одном детском доме.       Сережа впервые за всю Олегову жизнь показал ему и рассказал о его собственных чувствах, облек их в правильную форму, дал понять: через лед они оба мыслят, живут и чувствуют, и для них обоих он является опорой.       И за эти месяцы бесконечных тренировок и подготовок он не просто в этом убедился — с каждым днем он чувствовал это всё сильнее.       Все эти месяцы они шли к одной, четко понятной цели — выступить.       И в какой-то момент — Олег не знает, в какой именно, может, вообще с самого начала, — целью для него стало просто… быть с Сережей как можно дольше. Столько, сколько сможет. Не отпускать.       Но всё-таки тренировки фигуристов значительно отличались от тренировок, к которым привык Волков — хотя бы тем, что тренировала их Марго.       И Олег бы никогда не сказал, глядя на эту хрупкую, миловидную женщину, наверняка хорошего опекуна, что в зале и на льду она может быть таким деспотом.       В первые дни после смены коньков с хоккейных на фигурные у Олега, не переставая, болели ступни — кожа стерлась в кровь. Марго это не волновало — а Сережа только глядел сочувственно и таскал заживляющую мазь.       Но и это не самое страшное — самое страшное началось тогда, когда они стали создавать программу выступления и репетировать, заучивать назубок все элементы. Наверное, разбуди Олега кто в середине ночи и заставь повторить их все — черта с два Олег забудет.       А время тянулось так быстро и неуловимо, что, стоя теперь в кафетерии недалеко от арены и глядя, как Сережа допивает свой латте с ореховым сиропом, Олегу не верится, что они здесь и сейчас.       В Петербурге.       Через полтора часа — то, к чему они готовились всё это время. И ведь даже про пять минут позора не пошутишь — всё должно быть идеально.       Стаканчик падает в мусорное ведро, и Серый, наконец, поднимается — оттряхивает пылинки с пальто и кратко улыбается. Олег эту маску притворной уверенности на лице распознает очевидно: а потом, стоит им зайти в раздевалку, видит, как она спадает.       — Тебе помочь? — У Сережи немного подрагивают руки, когда он шнурует коньки, но тот лишь отрицательно мотает головой на предложение Олега. Как в тот раз, не выйдет, видимо. — Эй, Серый. Мы сегодня утром повторяли, всё круто получилось, помнишь? — всё же зовет он тихо.       Сам пока еще даже не зашнуровался, продолжает сидеть, повернув к нему голову (видит, как переливается цвет волос под несколько тусклым светом желтоватой лампы раздевалки) и прижиматься плечом к плечу. Пряди собраны в легкую прическу, простой хвост, чтобы не мешали при катании, но потом они будут распущены — сам Олег ленту снимет дальше по сюжету. На лице — легкий макияж для выступления, но вблизи он виден ярко и отчетливо.       И почему-то перестать смотреть на губы с мягким прозрачным блеском помады не получается.       Они с Сережей — уже в костюмах. И даже в обычной, «гражданской» одежде Сережа слишком прекрасен.       — Помню. — Губы слегка изгибаются в неуверенной улыбке.       — Это еще что за настрой? — Олег поднимает брови и пихает его слегка локтем в бок.       Сережа всё это время был уверен в собственных силах, так что же случилось? Снова загнался, или Олег что-то сделал не так, и Серый перестал быть в нем уверен, или…       Сережа опускает голову и внимательно рассматривает шнуровку на собственных коньках. Спустя лишь непродолжительную минуту тихо произносит, на ощупь ища ладонью руку Олега.       — Я просто… что, если им не понравится? Как я катаюсь. То есть, ну, вы с Марго делаете всё, что можете, а если я…       — Сереж. — Олег стискивает его пальцы и поднимает, берет в обе руки и заставляет повернуться к себе. — Я сейчас не буду говорить каких-то… ну, типа, «это дело всей твоей жизни» или «мы шли к этому так долго», ладно? — начинает он тихо.       Они могут и не шептать, раздевалка сейчас пуста, они одни в комнате, но, сидя так близко друг к другу и почти соприкасаясь коленями, громче не выходит. Это снаружи — шум и суета, бегают фотографы, спортсмены и журналисты, а сюда никто сейчас не заходит. Марго распорядилась, чтобы им дали немного времени.       Олег продолжает, только когда Серый кивает:       — Я просто скажу, что… у нас всё получится. Что они, — выделяет он, — здесь для тебя. Чтобы тебя увидеть. Не лишай их возможности снова лицезреть Сергея Разумовского, м? — Он улыбается, но Сережа, очевидно, думая, что это шутка, прыскает.       — Они здесь не для меня, тут много кто выступает… — договорить не получается.       — Для тебя, — повторяет Олег. — Я знаю это. Тебя когда увидят, все остальные перестанут иметь какое-либо значение.       Олег видит, как по щекам у Сережи расползается смущенный румянец. Но Олег не перестает: это Марго им сейчас скажет еще пару ласковых, а вот такой поддержки, которая не содержит в себе повода унизить, чтобы разозлить и заставить доказать обратное, Сережа видеть ни от кого другого не привык.       — Олег, ну пере…       — И лед это тоже увидит. Докажем ему, что мы пришли побеждать. — «Ну пожалуйста, — думает Олег, — Серый, ну поверь мне. Во всём остальном веришь — поверь и здесь».       Позади раздается стук в дверь и тихое покашливание: они разворачиваются вместе, а Марго, прислонившись плечом к косяку двери, смотрит, прищурив глаза.       — У вас час до выступления, а у тебя, Волков, даже шнурки не завязаны, — поджимает она губы. — Вы программу прокатывать будете? А разминаться?       — Будем. — Олег кивает, не видя сейчас лица Сережи. Сейчас, пять минут и пойдут, только…       Лицо Марго вдруг меняется — так резко, что Олег даже подвисает. Она вообще редко так реагирует на что-то неожиданное, но тут…       Сережа поднимается за его спиной и хлопает по плечу. Когда Олег поворачивается, он лишь улыбается и подмигивает (и внутри расползается странное тепло от этого движения).       — Так, мальчики. — Марго очень старательно пытается скрыть подпирающий смех и сохранить невозмутимость, это ясно, как день, только вот Олег всё еще чувствует себя единственным недогоняющим в этой комнате: они просто разговаривали, так что потом произошло? — Жду вас во втором зале, прокатаемся, а там сразу на лед. Шагом марш.       Когда Олег опускает глаза вниз и тянет руки к шнуровке — только тогда и видит, что та уже завязана.       — Серый?.. — поднимает брови выразительно.       А Серый — зараза такая — ехидно улыбается и тянет за руку на выход, одним этим показывая, что разговор переносится.       После прогона программы каждая минута тянется одновременно быстро и тягуче долго — особенно, когда Марго, сказав только лишь пару напутственных фраз, первой выходит на трибуны.       В коридоре, ведущем на лед, почему-то темно: только голубоватый свет падает из мелких лампочек в стенах у плинтуса, подсвечивающих дорогу. Для атмосферы, что ли? Олег крепко стискивает Сережину руку в собственной — так привычно спустя столько месяцев это ощущать, что уже и не задумываешься.       — Ты помнишь, что я сказал? — спрашивает, останавливая перед самым выходом.       У Олега почему-то в этой тишине сердце бьется гулко — он слышит только тихий шум, исходящий со стадиона, но он совсем не такой, какой бывает у них на матчах.       У них зрители галдят так, что слышно по всей арене — здесь же пока относительная тишина.       Через пять минут их объявят — и от этого сосет под ложечкой.       Олег не признается, но да — он тоже волнуется.       А Сережа, конечно, помнит: всего-то ничего прошло. Кивает, улыбается слегка дрожащими губами — и Олег вдруг, видя всё это, отбрасывает собственное волнение в сторону.       У них всё получится. В этом даже сомневаться невозможно.       — Серый, послушай меня. — Он разворачивается резко, отцепляет сомкнутые руки и поднимает их на сережино лицо. Глаза его ошалело и быстро бегают по олегову, моргают часто и суматошно.       Олег думает: говорить «мы справимся» в который раз не выйдет.       Думает: «и дело даже не в том, что Серый не доверяет».       Просто это его первое выступление за долгое время, — конечно, он нервничает, даже зная программу назубок.       Снова думает: сказать про «они все там ждут нас» — не получится.       И тогда решает действовать по-другому.       Наклоняется — сам себя словно не контролируя, закрывает глаза на мгновение, и касается — лбом горячего лба, к дыханию близко-близко.       Сережа замирает в руках и на какое-то время перестает дышать вовсе.       А потом начинает снова.       В унисон.       Парный вдох — и такой же выдох, синхронно поднимая и опуская грудные клетки.       Сливаясь в единый действующий организм.       Не отстраняясь и не открывая глаз, Олег тихо шепчет:       — Всё это фигня такая на самом деле, Серый, знаешь? Нам же лед важен, правильно? — Даже не ждет ответа. — Покажем самим себе. И ему, — облизывает вдруг пересохшие губы.       Ему слишком тепло сейчас от тепла тела рядом — Сереже, он уверен, тоже.       — Есть такая штука, удача называется. — Приходит вдруг в голову совершенно неожиданно. Строить предложения у Олега в такие моменты совершенно не выходит, так что он и не пытается: говорит, как есть. — В смысле, моя удача. Семейная удача Волкова, — не сдерживает смешок. — Я тебе не говорил раньше, как-то не до того было. Так вот, даже когда я в абсолютной жопе был, мне везло, всегда, понимаешь? И я… хочешь верь, хочешь нет… нет, Сереж, погоди, не говори ничего, дай сказать, так вот, я… чувствую иногда, когда всё будет плохо. Всё у нас получится. А удачу… я тебе половину отдаю. Нам на пару.       Олег снимает одну руку с его шеи, скользит мельком пальцами по оголенной коже, а после — снимает кое-что с себя. Так и не дает ничего сказать в ответ, только качает головой.       И защелкивает металлическую цепочку на шее у Сережи — только тогда отстраняется на несколько сантиметров и смотрит — как Серый стискивает в ладони подвеску.       — Ты мне ее не показывал, — говорит тот тихо. Поднимает растерянный, какой-то неверящий и до чего-то щемящего в сердце теплый взгляд. — Олег, не надо.       — Тих. — Мотает головой, стискивая ладонь с зажатым в ней кулоном и прижимает к его сердцу. — Бери давай. Удачей кому попало не разбрасываются, — улыбается.       И тогда Сережа тоже так умиленно, долго смотрит, закусывает губу — ну дурак, сотрет же помаду, остановить даже нельзя — и мелко-мелко кивает.       Ну вот, еще и прическа чуть растрепалась — пара прядей выпала на лицо.       — Олег, — шепчет тихо. Кажись, успокоился.       — А теперь, — он снова подходит ближе. В полутьме — только очертания лица и яркие блестящие глаза видны, в синеватом свете не видно даже, покраснел ли Сережа снова или нет (Олег так точно). — А теперь послушай их, — кивает в сторону дверей.       Они снова замирают — так тихо становится, что на секунду ощущается стук бьющихся одинаково сердец — как и медленное ритмичное дыхание.       А за дверью — тишина.       За дверью — голос, прорезающий ее: называющий их по именам.       И гул, который нарастает постепенно, но так быстро — тот самый гул, к которому Олег так привык.       Да, теперь ясно, кто фаворит на льду.       — Слышишь? Твое имя повторяют, — шепотом с занесенной близко к талии рукой.       Почему-то Олегу хочется, чтобы этот момент не заканчивался никогда — чтобы они остались так и стоять здесь, за минуту До, замерзшие во времени вместе. Только вот понимает прекрасно, — так не выйдет.       — Олег, а можно я тоже кое-что сделаю на удачу? — Они уже должны выходить, но почему-то безбожно тянут, задерживаясь почти на десять секунд уже: их вот-вот пойдут искать, вот-вот дверь откроется и…       Олег кивает.       Олег Волков совсем не ожидает того, что Сережа подастся вперед, вплотную, и коснется губами уголка его губ.       — На удачу, — после повторит он и потянет его, не успевшего даже отреагировать, за собой.       А дальше — всё как в тумане.

II

Юлия Терещенко — Только будь живым

      — На лед приглашаются: Сергей Разумовский и Олег Волков.       Сердце пропускает несколько ударов.       Арсений резко поворачивает голову и понимает — не показалось. На соседнем ряду, совсем недалеко от них, сидит Маргарита Воронцова. Как всегда идеальная и собранная, но Арсений знает, как это бывает, когда тренер, переживающий за своего фигуриста, старается держать лицо.       Напряжение так и сквозит в слишком ровной спине и пристальном взгляде на лед.       Вокруг слышится гул, редкие хлопки, шепотки, повторяющие одно-единственное имя. Если до этого еще могли быть сомнения, то теперь не осталось и их.       А потом два фигуриста выезжают на лед — и все смолкают. Будто затаивают дыхание в неверии. Потому что тоже видят, тоже узнают.       Арсений, толком не соображая, что происходит, во все глаза смотрит на лед и не глядя хватает Антона за руку, трясет, чтобы оторвался от своего телефона.       — Что?.. — невнятно раздается под боком, и Арсений только головой мелко-мелко трясет — не до слов сейчас, когда поперек горла встает даже дыхание. А свет выключается, и арена погружается в темноту. — Арс, чего?       — Смотри, — бросает отрывисто. Это всё, на что его хватает.       Это — и крепкая хватка за запястье. Потому что если даже Арсению приходится заставлять сердце работать, то Антона точно придется держать.

II

      Антон понять не может, что происходит. Какой-то очень профессиональный номер, который он обязательно должен увидеть? Или ему хотят предложить нового партнера?       Арсений вцепляется в руку до боли и, наверное, синяков. Но когда Антон, взволнованный, поднимает голову, чтобы всмотреться в его лицо, свет повсюду гаснет.       Положив свою ладонь поверх руки Арса и сжав чужие пальцы в ответ, Антон поднимает глаза одновременно с тем, как над катком разливается синяя подсветка, освещая лед и двух замерших фигуристов. Именно фигуристов — это два парня.       У Антона мелькает шальная мысль… Черт, как надоело повсюду видеть напоминания. Он за сегодняшний день раз пять дергался, видя издалека рыжие волосы. В этом освещении цвета вообще не различаются, видны только силуэты, но у одного из парней очень похожая прическа — собранные на затылке волосы и несколько прядок, спадающих на опущенное лицо.       Включается музыка. Антон хмурится — в первую же секунду звучат выстрелы. Что-то военное?.. Вокал начинается сразу, и догадка подтверждается.       Этот день, когда пришла война,       Небо всё окутал черный дым.       В темноте сидел я у окна       И шептал: «Мой милый, будь живым».       Парень пониже, тот самый, с волосами по плечи, начинает двигаться первым. Арсений ощутимо вздрагивает и еще сильнее вцепляется в руку Антона. А Антон… не понимает. Неужели Арсений действительно смог найти еще один вариант? Ведь даже простые шаги он делает очень… знакомо.       Тот же легкий, непринужденный стиль. Та же полная расслабленность движений — но коньки четко и выверенно разрезают лед.       Музыка тихая, основной акцент на голосе, и паренек просто двигается вокруг партнера, не сводя с него взгляда. В этом синем свете и правда кажется, что вокруг ночь.       Но потом начинается второй куплет, одновременно с ним включается ровный белый свет.       …и Антона подбрасывает на месте.       Кажется, что сейчас, вот прямо сейчас, у него остановится сердце.       Парни берутся за руки и начинают двигаться вместе. На второго из них, одетого в военную форму, Антон и внимания не обращает.       Он смотрит на хрупкого парнишку в простой белой рубашке, расстегнутой на пару пуговиц, и темных брюках.       Он смотрит на огненно-рыжие волосы. И не помнит, как дышать.       На этот раз огонь настоящий.       Сережа.       Тишина, холодный водоем,       Я смотрю в застывший старый сад,       Та скамья, где были мы вдвоем…       Господи, верни его назад.       Это действительно Сережа. Антон шумно выдыхает. Вдыхает резко, выдыхает еще раз, теперь уже сам хватается за Арса, потому что иначе просто не вывезет. Отстраненно он слышит, как похожие вдохи-выдохи пролетают волной над трибунами — и сразу же затихают, будто люди боятся издать лишний звук и помешать фигуристам.       Антон же боится одного — проснуться.       Ему бы хоть минуту на осознание, хоть минуту, чтобы отогнать месиво образов перед глазами и вспомнить, как дышать.       Но времени нет — номер продолжается, и Сережа, который до этого скользил рядом с партнером, выполняя несложные элементы, подъезжает к нему.       И падает назад — чтобы тут же оказаться в чужих руках.       Партнер легко совсем, хоть и неаккуратно, как в первый раз, поднимает его, держа под спину и за бедро, и закруживает, как в вальсе.       Антон скользит вниз по сиденью, свободной ладонью прикрывает рот. Он бы на колени упал, если бы Арс не удержал за плечи.       Глазам почему-то мокро смотреть, но Антон едва моргает — только веки смыкает на долю секунды. Страшно смахнуть ресницами это наваждение.       А Сережа словно и не боится совсем — доверяется. Хотя видно же отчетливо, что партнер катается в паре чуть ли не впервые. А может, действительно впервые.       Подумать бы, как вообще Марго допустила такое, вот только времени нет, да мысли и не способны ни на что. У Антона сердце стучит где-то в горле.       Сережу опускают на лед максимально бережно, а потом парни расцепляют руки — но между ними остается алая нить. И они всё еще взглядов не отводят, и Антон об этом бы тоже подумал — но потом, всё потом.       Через шок и ослепляющую, хоть и недоверчивую пока еще, радость на первый план выбивается леденящий до костей страх. Антон еще никогда такого не чувствовал.       Ни когда впервые за полгода вышел на каток с партнером — с Арсением, который для него дороже всего в этом мире. Ни когда решился поднять Оксану. Ни даже когда кружил в простой поддержке Кьяру, маленькую девочку, еще одного человечка, которая присоединилась к троим его любимым людям.       Ему по-настоящему страшно именно сейчас. Когда один из этих людей снова где-то там. Совсем рядом, буквально на ладони — но Антон не может сделать ни-че-го, чтобы ему помочь, если понадобится. Если что-то снова пойдет не так.       Вот только… Каким бы неловким ни был партнер Сережи, он держит крепко и уверенно. За собой как будто и не следит совсем, думает только о нем. Или, может, Антону так кажется, потому что он-то от Сережи глаз не отводит.       Алой ленты яркий лоскуток       В волосы себе я заплету.       Не увижу похоронки строк —       Лишь живым домой тебя я жду.       Музыка звучит громче, близится кульминация, да и пора уже переходить к сложным элементам, но, черт, нет, Антон не готов совсем, пожалуйста, тут вообще никто не готов это видеть… А они — готовы ли они это исполнить? Точно уверены?!       Антон, не моргая, следит за каждым движением, когда партнер — да как его зовут хотя бы, кто он вообще такой? — на одном дыхании поднимает Сережу себе на плечо и катится так свободно, будто тот совсем ничего не весит.       Сережа, конечно, и правда легкий, но поднять человека, стоя на коньках, очень сложно, а поднять правильно, удержать, продолжая катиться, а потом еще и правильно опустить или выбросить… Это не то, чему можно просто взять и научиться, тут нужны годы тренировок.       И хотя парень не выглядит, как опытный фигурист… Держит-то крепко.       Антон машинально цепляется за Арсения — за того, кто сейчас держит его.       И продолжает смотреть. Он столько раз видел, как Сережа катается, словно летая по льду. Смотрел записи их же собственных прокатов. Но вот так, вживую, видеть его выступление — и не сольное, а в паре… оказывается, совсем другое дело.       Изящно расправленные руки, легко вытянутая нога и расслабленно прикрытые глаза. Он и правда, совсем по-настоящему, летит. Летит — и наслаждается ощущением холодного воздуха под крыльями.       А потом приземляется чисто и правильно, плавно совсем, продолжает катиться напротив партнера, держась с ним за руки и теперь уже глядя на него — снова.       И, ни секунды не колеблясь, снова падает в его объятия, позволяя крепче перехватить себя за талию. Антон подбирается весь, краем глаза замечая, что выпрямился на вдохе и подался вперед синхронно с Арсом.       Боже мой, прошу тебя опять:       Милосерден будь к нему, молю.       Буду миг за мигом повторять —       Больше жизни я его люблю…       Выброс.       Ту-дум.       Пульс оглушает, пугает, раздается почти одновременно с ударной партией в музыке, громкой, звучной, наполнившей всю огромную арену.       Сережа приземляется и идеально выезжает на одной ноге.       Зал плохо слышно, потому что музыка играет громко — даже, пожалуй, чуть громче, чем позволено на соревнованиях, но сейчас лишь показательные, световые эффекты здесь тоже не запрещены.       Музыка неумолимо продолжается, и номер — тоже. И не успевает Антон облегченно перевести дыхание, поверить уже, что самое сложное позади, как вдруг видит следующий заход.       И давится воздухом.       — Нет, — бормочет, мотая головой. — Нет-нет, Арс, нет, они же не!.. Нет, черт!       Он вырывает ладонь из руки Арса, чувствует на плечах твердое объятие, которое удерживает на месте — всё равно ведь ничего не успеет сделать.       Тогда всё зависело от него.       Сейчас от него не зависит ничего.       Он только теперь понимает, как чувствовал себя Арсений на том шоу, да и до того, на их предыдущих выступлениях, и даже, наверное, на тренировках.       …«Я его люблю»…       Антон задерживает дыхание. Арсений — он чувствует — тоже.       Кажется, сердце сейчас остановится. Просто откажется работать. Антон малодушно хочет, чтобы именно это и произошло — тогда ему не придется смотреть.       Он не может, не может, черт, нет, он не готов увидеть то же самое со стороны, не готов к тому, что начнется потом. Он не хочет, пожалуйста, он больше не хочет делать этот элемент, потому что теперь знает, что будет после, что начнется водоворот из больниц, операционных, диагнозов, поездок, разочарований… а теперь всё может стать еще хуже, потому что во второй раз позвоночник может и не выдержать…       Антона колотит.       А Сережу перехватывают под колени и подбрасывают вверх и вперед — так высоко, словно он и правда птица, которая должна расправить крылья и полететь (а не упасть камнем о твердую землю).       Вдох.       Легкая ткань рубашки напоминает перья.       А потом.       …Сережа приземляется точно в объятия партнера.       …на миг замирает в них, будто с благодарностью.       …и летит по льду дальше.       «Я его люблю».       …в полной тишине, потому что зрители боятся сделать вдох и помешать.       Антон не чувствует слез, которые скатываются по щекам и попадают на губы, на прижатые к лицу кулаки, на предплечье Арсения — который обнял его поперек груди, прислонился лбом к его виску и шепчет что-то бессвязное, успокаивая.       Через силу — выдох.       Всё хорошо. У них всё получилось.       Антон опускает сильно дрожащую руку на ладонь Арса, второй продолжая прикрывать лицо, сам чуть наклоняется вбок. Они, наверное, совсем странно выглядят со стороны — плачут, обнимаются, пытаясь сжаться в единый маленький комочек, чтобы не чувствовать эту боль.       Но боль — впервые — прекрасную.       Боль от чего-то хорошего. Она редко такой бывает.       Музыка тем временем возвращается к прежнему спокойному темпу, освещение плавно переключается к синему свету, словно стремительно сгущаются сумерки. Но прожектор высвечивает двоих фигуристов. И Антон пытается хоть немного сосредоточиться на песне и сюжете.       Партнер Сережи — какой же умница, господи, ну какой молодец… — отыгрывающий военного, очень медленно двигается вперед, оглядываясь по сторонам. А Сережа катится прямо за ним.       Пролетели день за днем года,       Неизвестность, страх — летели дни.       Повторял я, стоя у окна:       Боже мой, храни его, храни…       Ну да, точно, они же всё это время были парой, а значит Сережа провожал его на фронт, а потом была эта алая лента, нить, которая связывала их все эти годы — нить, созданная Сережей, который продолжал ждать и верить, что его возлюбленный вернется.       Быстро размышляя обо всём этом, Антон не сразу понимает, что думает не о персонаже, а о самом Сереже и этом парне.       Он, честно, еще не отошел от шока и мини-истерики, так что просто пытается успокоиться, думая хотя бы о чем-нибудь.       Сережа плавно перемещается, обгоняет партнера и тянется к нему, хочет обнять — а тот словно не видит его, машинально опускает руки на его талию, но смотрит куда-то вперед.       И только потом фокусируется на его лице, поднимает одну руку, ведет по щеке. Проводит по волосам — и снимает с них резинку… Вернее, ленту. Красную, поэтому издалека ее было трудно заметить. И длинные пряди свободно рассыпаются по плечам.       Опустели фронтовые дни,       Солнце осветило старый сад,       Тишина, знакомые шаги…       Антон хмурит лоб, искренне заинтересованный развязкой. Военный же, получается, вернулся домой — и по тексту ровно то же самое. Так в чем же дело, что не так?       Они стоят друг напротив друга, смотрят прямо в глаза; руки Сережи — на плечах партнера, его — на талии и на шее. В какой-то момент Антон думает, что они сейчас поцелуются…       Но вместо этого — гаснет свет и затихает музыка.       …«Я вернулся, милый мой, назад».       — звучит одним голосом, надрывно, срываясь на шепот.       Свет включается медленной вспышкой. И Антон замирает.       Сережи нет.       В руке его партнера — только алая лента.       Музыка играет еще несколько секунд, но на льду так никого и не появляется — парень медленно оглядывается по сторонам, и он выглядит таким растерянным, словно сам не знал о том, какой будет концовка номера.       Не ожидал, что Сережа исчезнет прямо из его рук.       Антон машинально прижимается ближе к Арсению, чувствует его тепло под боком, его поглаживающие прикосновения на плече и спине, и окончательно успокаивается.       А потом присматривается — и невольно начинает улыбаться.       Свет настроили нужным образом, и теперь стал виден рисунок, оставшийся от коньков. Настоящее чудо, которое Антон никогда не мог понять.       На льду, покрывая половину всего катка, изображен мужской портрет — и Антон плохо видит издалека, не может сравнить, но почему-то уверен, что это партнер Сережи.       Он прикрывает глаза, утыкаясь носом в шею Арсения, поэтому не видит, как Сережа возвращается на каток — но понимает это по взрыву аплодисментов, громким вскрикам, свисткам и оглушительному «Браво!», которое скандирует весь стадион несколько минут подряд.

II

      Не сразу до Олега доходит, что шум в ушах на самом деле исходит из реальности.       Туман — тот самый, в котором он пребывал с той самой секунды, как горячие губы коснулись его, рассеялся с выходом на лед — в привычную Олегу атмосферу, когда нужно было собраться и действовать, чтобы не допустить ошибку.       Вот только это не значит, что думать об этом Олег перестал — просто заставил себя отодвинуть это на задний план, маячащий и сигналящий громко на периферии.       Сережа — в его руках, прижимающийся так близко, замерший — в одну секунду. Словно лед, решивший услужливо помочь, заморозил время — и сейчас растянул его так надолго, чтобы дать возможность подумать.       Как тогда, на Байкале — видя перед собой распахнутые голубые глаза, в которых отражается яркий и свет ламп и прожекторов, и эйфория, и такое кристально чистое доверие, видя веснушки на щеках и приоткрытые, хватающие воздух губы…       Между их губами всего несколько секунд — и заморозит ли лед время настолько, чтобы дать им их?       — Получилось, — шепчет Сережа одними губами, но Олег и так всё понимает, — и вспоминает.       Да. Выступление. Олег слышит замершую музыку, затихших в ожидании людей — это всё на втором плане было сейчас.       Они почти выступили, только…       Потом гаснет свет — и сережины руки начинают ослаблять хватку — как будто что-то забирает Сережу из рук Олега.       И это — как чем-то раскаленным и очень острым проходится по сердцу, так, что собственные ладони смыкаются на талии крепче.       Для Олега тьма — место кошмаров, и отпускать в нее Сережу он не хочет и не собирается.       Олег забывает, что это всё не реально — что это всё просто игра, выступление, не имеющее к реальности практически ничего, это просто история, которую они оба разыгрывают, но даже так, вспоминая смысл и развязку их сюжета — он не хочет.       И когда тянет на себя — обратно, чтобы сделать впервые за всю свою жизнь самое сумасшедшее, но самое правильное — понимает, что Сережи в его руках уже нет.       Ускользнул, как вода сквозь пальцы.       Последние капли жалких секунд ушли на осознание: Сережа не его. Сейчас — нет.       Сейчас — забран тьмой.       А потом мир снова завертелся — лед треснул под ногами, но ледяная вода не сомкнулась над головой, как стоило ожидать. Свет ударил в глаза, ослепил на мгновение, которое хватило на то, чтобы проморгаться и обернуться.       Олег не понимает, что сейчас творится у него внутри, но, кажется, еще минута — и он разорвется от бушующих ощущений отчаяния и растерянности.       Свет зажегся, а Сережи нет — и снова шум в голове.       Его нет — нигде на катке, словно это лед, тьма, вода унесли его, забрали с собой вместо Олега, хотя лучше бы это его, его забрали вместо…       Рыжий всполох родного, не обжигающего пламени мелькает совсем рядом — и в голове вот теперь всё взрывается миллионами фейерверков.       Пока Сережа держит его руку, пока улыбается так живо и счастливо, пока ведет ближе к трибунам и кланяется, Олег не чувствует и не верит — пропал на минуту и вернулся.       А потом шум из реальности заполнил пустоту и звон в голове — и вот только сейчас Олег замечает толпу на трибунах.       Они поднимаются — один за одним, но так быстро, что Сережа не успевает даже чего-то сказать Олегу, хотя открывает рот (или Олег не слышит его, потому что губы шевелятся) — и начинают хлопать.       Кто-то кричит: «браво» — и все подхватывают.       — У тебя получилось, — шепчет Олег первым, это пока что единственное, что удается произнести.       У него получилось — повторяется эхом. Он справился. Сережа смог, не упал, победил самого себя и выиграл этот прокат, да черт возьми, он всех тут…       — У нас получилось. — Сережа резво прокатывается около него и переводит руками его лицо на себя. — У нас, Олеж, у нас! — И кидается на шею с объятиями.       Олег подхватывает так привычно-спокойно — и крутит, не обращая внимание теперь уже не на усилившиеся крики толпы, ни на падающие на лед букеты цветов.       Держит — потому что потеряв сейчас, понял, как сильно этого боялся.       Им надо бы сойти со льда — они не могут простаивать тут долго, вот только усилий на то, чтобы опустить Сережу на ноги и проехать к выходу нет никаких. Особенно — когда Олег поднимает голову и видит экран, показывающий записи с камер, показывающий их — видом сверху.       Особенно — когда Олег видит себя.       Не самого себя, сжимающего Сережу в объятиях, держащего на руках, а себя — под ногами, портретом, вырезанным прямо на ледовой поверхности.       Сережа рисовал его всё это время — мозг срабатывает то ли слишком быстро, то ли отвлекая от шока, расплывающегося в каждой клеточке, — и планировал это все те месяцы, пока они тренировались.       Сережа рисовал его сейчас — каждым элементом, шагом, прыжком, мазком кисти-лезвия по холсту.       «Как» — почему-то этот вопрос совершенно не приходит в голову, кажется, Олег понимал это всегда, по тому, чем именно Сережа с ним делился, по рисункам, которые показывал, по каждому слову, жесту или действию. Олег просто знал это уже, но не задумывался, он знал, прекрасно понимал, что Сережа особенный.       Олег не осознает, как они вышли с катка под звуки криков пораженных людей и прошли дальше, стащили коньки с ног и вышли из раздевалки, не успев переодеться, потому что надо было, кажется, так Сережа сказал, переговорить с Марго — Олег не следил за происходящим.       Они выходят, делают что-то, куда-то идут — а у Олега перед глазами всё та же сцена, Его яркие глаза и рисунок на льду, созданный прямо в тот момент, пока Олег об этом даже не подозревал.       — Олег, это… это потрясающе! Я даже не думал, что они так отреагируют, я даже не подозревал, что всё будет так, им понравилось, и у нас всё вышло идеально, та подкрутка… ты словил так правильно, конечно, мы ее тренировали уже, но… Олег? — Сережа, болтающий до этого так много, что слова почему-то не оседают в голове в понимании, резко останавливается в коридоре и снова становится перед ним, заглядывает в глаза и смотрит непривычно-встревоженно.       — Всё в порядке?       — Ага, — отвечает Олег, совершенно не зная настоящего ответа. Всё ли в порядке?       «Нет, Сереж, всё не в порядке».       «Ты поцеловал меня, а потом сделал это… это».       «И я не знаю, как сказать, как сильно я хочу поцеловать тебя прямо сейчас».       — Точно? Ты не ушибся? — Сережа опускает руку и привычно, тепло переплетает их пальцы.       — Нет, — мотает головой.       Внутри сердце бьется слишком сильно и загнанно, еще немного, и упадет к ногам, больше не в силах сделать что-то еще.       Смотреть на Сережу сейчас попросту невозможно, Олег запутался и не может разобраться в собственных чувствах, и сделать ничего — тоже, потому что риск совершить ошибку так чертовски велик.       — Рисунок… потрясающий, — в итоге произносит он хрипло. — Ты потрясающий.       Сережа краснеет.       — Увидел, да? Тебе правда понравился? Я хотел, чтобы это был сюрприз, надеюсь, ты…       — Серый… — тянет Олег шепотом.       Сейчас он, сейчас…       Олег сделает это прямо сейчас — и даже если Марго зайдет, ему это не помешает. Сережа ведь не против, он ведь сам показал это, он ведь тоже это чувствует, так?       Сережа улыбается краем губ и гладит пальцем по щеке, сам дышит слишком часто и шумно, вдыхает полной грудью и дрожит, еще не до конца отойдя от выступления.       А потом Олег поднимает голову — и неожиданно видит их.       Двух человек — одного из них Олег не знает, видел только пару раз в новостях вместе с Серым, его бывший тренер, но даже имя сейчас не вспомнить, а второй…       Антон.       Антон Шастун — его бывший… партнер.       Из-за которого Сережа полгода провел на коляске и из-за которого… встретил его, Олега.       Смотрит вперед, сам, кажется, не видя или не осознавая, но остановившись резко и почти впечатываясь в грудь остановившегося позади тренера.       — Эй, ты чего? Как будто призрака уви…дел.       Олег не успевает ничего сказать, — Сережа поворачивается, игнорируя руки Олега, держащие за плечи, всё еще улыбающийся… и замирает.       Они останавливаются друг напротив друга.