Эребус

Три дня дождя, Лали — Космос

      Они с Антоном никогда не ссорились.       Когда Сережа только увидел его в первый раз — вживую, не на экране старенького телевизора и по новостям, а прямо перед собой, на расстоянии вытянутой руки, дышащего и живого, — он почему-то сразу понял, что они похожи.       Дело было не во внешнем сходстве — его как раз не наблюдалось — и даже не в отношении ко льду — в этом они очень сильно различались, — а просто… в чем-то, что находилось на поверхности, но было совершенно непонятно поначалу.       С Антоном легко. Общаться просто и тепло, и не потому, что у Сережи до него не было друзей, а просто из-за той энергии, которую Антон давал каждую минуту нахождения рядом. Оптимизм, вечная теплая улыбка, физическая и моральная необходимость объятий и близости — с Антоном было попросту спокойно и хорошо.       Сережа надеялся, что те месяцы ничего не изменили — хотя они, конечно, изменили всё очень сильно.       Месяцы тотального игнора с его стороны, полного нежелания разговаривать и вести хотя бы переписку. Сережа хотел узнать, как у него дела, просто… не мог.       Боялся.       Марго права: он попросту струсил, когда понял, что всё начало налаживаться.       И Сережа совсем не ожидал того, что судьба сделает еще одно неожиданное решение — столкнуть их прямо сейчас.       Прямо здесь и в этот момент.       Думал, узнает, где они, после выступления, напишет сначала, позвонит, придет на тренировку или позовет в кафе, и тогда они поговорят. Оттягивал этот момент до последнего.       Вот только больше этого Сережа сейчас не ожидает того, что совсем не узнает Антона.       Когда он поворачивается, игнорируя сомкнувшиеся на плечах руки Олега, так тепло и надежно держащие его всё это время, в первую секунду… он видит перед собой как будто призрака.       Бледную копию того, кого знал раньше.       — Антон… — выходит сипло, на выдохе, и под ногами словно начинает крутиться земля. Сережа делает шаг в сторону, медленно, аккуратно снимая с плеча Олегову руку, сжимает ладонь секундно, но отходит.       И вдруг становится очень, очень стыдно.       Какой же он… господи, какой же он дурак.       — Сережа, — только вот говорит это не Антон, а Арсений — Антон всё ещё молчит, и в глазах у него невозможно прочитать вообще ничего. Как ледяная замершая маска.       Арсений Сергеевич чуть улыбается, собранный гораздо больше, чем Шаст рядом, и вот его Сережа узнает уже лучше — тот практически не изменился, хотя раньше таким растерянным он его ещё не видел.       — Здравствуйте. — Сережа сглатывает, делая еще один шажок вперед.       Примут ли? Черт возьми, а в голове ни единого слова, ни одной мало-мальски хорошей фразы, которая сгодилась бы под оправдание. А нужно ли оно им? Хотя бы объяснение — точно, Антон такой бледный и потерянный, что Сережа сразу всё понимает.       Сразу понимает, насколько сильно был неправ всё это время, что попросту забыл о чувствах друзей, сконцентрировавшись на себе и своих проблемах.       А то, что Антону в этот момент было гораздо, гораздо хуже, и стало еще сильнее после Сережиного игнора, до него попросту не доходило.       Сейчас дошло.       — Выступление видели, — Арсений снова берет слово, прокашливается, но взгляд не уводит. — Ты молодец. Прекрасно держался, но аксель почти сорвал. — И вдруг улыбается краем губ.       — Я… — Сережа замирает на полпути. — А, да. Аксель, точно, — кивает растерянно. Да, в какой-то момент было, но за это даже баллы не снизили, да плевать, в общем-то.       А Арсений Сергеевич как обычно — замечает всё, и говорит тоже в лицо. И почему-то сейчас сердце начинает биться сильнее и больнее от того, как ностальгия ударяет в голову. Всё как раньше, да? Еще ведь можно всё исправить?       — Как твои дела? — Арсений чуть клонит голову, спрашивая, уточняя спокойно. Будто они… виделись последний раз не так уж и давно, будто ничего не произошло и Сережа просто уехал.       — Да… порядок. — Сережа растерянно ведет плечами и останавливается в шаге. Можно ведь?.. Можно? — А у… у вас? Вы с Антоном… — Только вот сил повернуть голову почему-то не хватает, сердце сжимается в тиски при попытке взглянуть на Антона. Тот ничего не говорит даже, и понять что-то сейчас не удается.       А потом Арсений говорит, и Сережа начинает чувствовать, как глаза наполняются слезами, бесконтрольно, сами собой:       — Мы с Антоном скучали, — говорит Арсений.       В следующий момент Сережа преодолевает расстояние, их разделяющее, и обнимает — и плевать, что раньше он так с тренером себя не вел, не чужой ведь, Арсений Сергеевич тоже его друг, он тоже переживал, они… они скучали.       — Простите, — шепчет, утыкаясь носом в ткань чужого пиджака, чувствуя сомкнувшиеся ладони на плечах, обнимающие в ответ неожиданно крепко. — Я… я так хотел с вами увидеться, я просто не ожидал, что сейчас, просто… простите, что не писал почти год, что пропал, я не хотел, я… мне очень жаль, Арсений Сергеевич… Антон.       Слезы — жгут щеки, скатываются вниз и мочат наверняка ткань дорогого костюма, и Сережа хочет уже отстраниться — так нагло влез в личное пространство к человеку, Арсений ведь не любит, когда…       — Тише, ну. Сережа, всё хорошо. — Прямо напротив — ярко-голубые глаза, такие яркие и знакомые.       Сережа так часто узнавал в них себя, особенно когда только-только близко познакомился с тренером.       Узнавал себя — а также собственные мысли и чувства, страхи и мечты.       — Всё в порядке. Я понимаю, — отвечает Арсений и слегка отстраняется: с объятиями закончено. Только вот это не значит, что он сам этого не хочет — он попросту кивает чуть в сторону, и, скосив взгляд вбок…       Сережа слишком долго прятался от этих глаз. Этого взгляда.       Этого человека.       — Сереж? — первое, что произносит Антон спустя всё это время.       У него губы дрожат — то, что удается сначала заметить, стоит Сереже сделать шаг от Арсения еще дальше. Он такой бледный, такой сломанный…       Что же Сережа натворил.       — Антон, я… я так рад тебя видеть. — Сережа шмыгает носом, силится не утереть его рукавом костюма, нельзя, а слезы продолжают течь.       Он открывает рот, чтобы сказать то же самое, что и секундами назад, только вот…       — Сереж, прости, — Антон успевает первым.       И Сережа тянет его в объятия — замершего, боящегося даже прикоснуться, сгорбившегося так сильно, что кажется, осанка вовсе скоро нарушится.       Над ухом — полузадушенный всхлип.       — Это ты меня прости, Антон, прости, я так… я не хотел, чтобы ты винил себя, ну, всё же хорошо, эй…       Говорить почему-то трудно — мешают слезы и сбившееся дыхание, а еще бешено бьющееся сердце. Почему… почему так больно сейчас, но одновременно так хорошо? Так правильно чувствовать эту боль.       — Ну ушастик, ну… — совершенно детское прозвище, Сережа и не помнит, как оно появилось: оно вдруг вспыхивает в памяти и кажется сейчас таким нужным и важным. — Пожалуйста, прости.       Тогда он, наконец, перестает напоминать мраморное изваяние. Тогда — всхлип заменяется в смешок, тихий, но такой щемяще-привычный. Сережа так давно его не слышал.       Он так давно не видел его улыбку — и только сейчас понял, насколько сильно та была необходима.       Вот ведь… выдумал себе проблему. Отвернулся, отстранился, уехал далеко, сбежал, а ведь на самом деле всё было на поверхности.       Отмотай время назад…       «Нет», — думает Сережа, обнимая, целуя в мокрую от слез щеку, утыкаясь носом в чужую шею и приподнимаясь на носочки, чтоб до нее доставать, — нет, он не знает, что выбрал бы сейчас, если бы можно было повернуть время вспять.       Да, он дурак, он ушел, вот только…       Ни за какие шансы и возможности в жизни Сережа бы не променял сейчас этот момент ни на что другое.       Не тогда, когда все самые близкие — рядом, здесь, руку протяни.       Не тогда, когда в объятиях — друг, рядом — учитель, а позади…       Сережа бы ни за что не поменял ничего просто потому, что всё уже наладилось, всё будет хорошо у них с Антоном и так, и без этого пропущенного года. А если бы всё сложилось по-другому, то еще одного близкого человека сейчас попросту не было бы рядом.       Антон шепчет в макушку что-то, что разобрать трудно — и в сердце наконец-то перестает резать и болеть та часть, которая держала в себе его и воспоминания о нем.

II

      Арсений смотрит — и не узнаёт.       Он узнавал Сережу там, на катке, с самого момента, как тот выехал на лед. Он узнавал его в каждом изящном движении рук, в каждом четком взмахе коньков. Узнавал в огне волос и в рисовании, которое и не заметишь в процессе, если не знаешь, на что обращать внимание.       А сейчас он смотрит в сверкающие глаза, отдаленно похожие на его собственные, смотрит на искреннюю улыбку на губах и во взгляде, на чистую, ничем не прикрытую радость, смешанную с волнением и слабой виной, и — не узнаёт.       Сережа никогда не был таким.       Почти шесть месяцев назад, перед отъездом в Иркутск, он стал не тенью даже, но бледным воспоминанием о себе прежнем. Воспоминанием, которое Арсений хотел бы навсегда забыть.       Но и еще полугодом раньше, до того злосчастного шоу, Сережа ни разу не выглядел настолько… счастливым? Цельным? Полностью довольным своей жизнью?       Будто те страшные полгода остались кошмарным сном, а после них было что-то, о чем Арсений с Антоном (и все прочие люди), вероятно, не узнают никогда. Что-то, что помогло Сереже не только проснуться, но и раскрыться. И засиять так ярко, как не сияют самые близкие к Земле звезды.       Арсений на пару секунд сжимает его плечи, надеясь этим жестом показать, как соскучился и как гордится им сейчас. А потом берет себя в руки и отходит на полшага, мимолетно указывая глазами в сторону Антона.       Как бы ему ни хотелось сейчас полюбоваться одним из лучших своих учеников, как бы ни хотелось расспросить обо всём подробнее, да даже просто поговорить хоть о чем-нибудь — есть сейчас тот, кому это в тысячу раз нужнее.       — Сереж?.. — слышит он и едва подавляет в себе порыв шагнуть к Антону и крепко обнять его, или хотя бы просто взять за руку, напомнить, что он рядом.       Дело даже не в свидетелях. Просто его поддержка сейчас сыграет мало роли, сейчас Антону просто нужно убедиться, что Сережа ему не мерещится, что это всё не сон. Дотронуться до него, обнять и понять, что всё действительно хорошо.       К слову о свидетелях.       Арсений переводит взгляд вперед и внимательно смотрит на человека, который до этого момента молча стоял за спиной Сережи и буравил его взглядом, а теперь сдвинулся на шаг и замер, подобравшись и, кажется, не дыша.       Военная форма — настоящая, что ли?.. — взлохмаченные темные волосы, покрытый щетиной подбородок. И глаза, мечущие злые, недоверчивые молнии.       Новый партнер Сережи.       Партнер, который смог идеально выполнить все парные элементы, хотя сам явно катается недавно. Который смог без ошибок отработать даже ту самую подкрутку, которую Сережа придумал сам и которая так неудачно сорвалась в прошлый раз.       Партнер, который сейчас смотрит напряженно не на Сережу вовсе, как вмиг понимает Арсений. И потому двигается к нему навстречу.       — Добрый вечер, — с улыбкой приветствует он, и парень не сразу, но всё-таки переключается на него. Моргает как-то удивленно, словно совсем забыл о его существовании, и взгляд сразу чуть проясняется.       — Э-э… — тянет неловко, моргает снова. — Здрасьте.       — Арсений Попов, бывший тренер Сережи, — представляется Арсений, продолжая улыбаться легонько, и протягивает вперед раскрытую ладонь.       Парень кивает пару раз, потом, спохватившись, обхватывает его руку своей — и Арсений сразу же отмечает крепкую, уверенную хватку. Параллельно сканирует глазами погоны, которые теперь, вблизи, невозможно спутать с декоративными, да и военная выправка не оставляет сомнений.       — Младший сержант. — Тот дергается и смотрит уже совсем осмысленно, а Арсений хмыкает и неожиданно вспоминает, как его зовут. — Олег Волков, правильно?       — Так точно, — усмехается тот в ответ, прежде чем смерить изучающим взглядом — и тут же на секунду снова скосить глаза в сторону.       Арсений решает никак это не комментировать, только мысленно ставит галочку.       — Неплохая работа. Со льдом знаком?       — Вроде того. Я, это… — Олег вдруг осекается, снова смотря на Сережу с Антоном. — В хоккей…       Хочется пошутить или по крайней мере спросить, но в этот момент руку сжимает резкая и неожиданная боль. Арсений коротко выдыхает и хмурится, наблюдая за лицом Олега: у того челюсть свело от напряжения, лоб сморщен, а глаза стали почти бешеными.       Арсений прислушивается и слышит сдавленное:       — Я тоже скучал, очень, надо было давным-давно написать…       И почти физически ощущает, как в голове щелкает. Паззл складывается в простую и понятную картинку — впрочем, не то чтобы Арсений не понял всё ещё пятнадцать минут назад, глядя на них во время выступления и после, когда они крепко обнимались прямо там, на льду.       Когда Олег, до этого растерянный и непонимающий, крепко прижимал Сережу к себе.       — Ты давай полегче, — говорит Арсений, понизив голос и изо всех сил стараясь не слишком широко улыбаться. — Антон ему как старший брат, поэтому сильно волновался.       То ли до парня не доходит намек, то ли он вообще плохо воспринимает слова сейчас, но на реплику Арсения он никак не реагирует. Только руку всё-таки отпускает.       А потом резко мотает головой и переводит на Арсения шальной взгляд, сглатывает громко, зачем-то говорит:       — Я на улицу пойду. — И, уже сделав шаг, добавляет: — Передайте Серому, ладно?       — Хорошо, — отзывается Арсений, хотя необходимости в этом нет — Олег уже развернулся и быстрым шагом удаляется прочь.       Сам, значит, понял, что надо пойти подышать воздухом.       Тем временем мелкие наконец-то отлипают друг от друга и теперь просто стоят рядом — Антон едва-едва касается плеч Сережи, а тот мягко гладит его запястья, и оба широко улыбаются. Арсений невольно начинает улыбаться тоже, едва успевая сморгнуть подступающую к глазам горячую влагу.       Его мелкие снова вместе.       И еще никогда это не выглядело так правильно.       Сейчас Арсений понять не может, как мог воспринимать Сережу как-то не так, откуда взял ту глупую ревность. Он же не соврал — Сережа с Антоном и правда скорее братья, чем друзья; это что-то слишком глубокое, полностью лишенное романтики. Что-то сильнее, крепче.       Наверное, они втроем простояли бы там до утра, но как раз в тот момент, когда Антон переводит счастливый взгляд на Арсения и хочет что-то сказать, из-за угла появляется миниатюрная женщина с длинными снежно-белыми волосами, заплетенными в косу. Маргарита Воронцова. Антон называл ее просто Марго — подцепил от Сережи.       — Сереж, звезда моя, — зовет она, подходя ближе к воспитаннику и начисто игнорируя чужое присутствие. Тот отстраняется от Антона, быстро вытирает щеки и делает шаг к ней навстречу. — Ну что могу сказать. Молодец. Хорошо держался, только аксель почти сорвал — потом отработаем.       Арсений прикусывает губу, чтобы не хихикнуть, и замечает, что Сережа тоже сдерживает улыбку. Он частенько подшучивал над типично тренерскими фразочками, которые у всех одинаковые.       — От журналистов я тебя отмазала — не благодари, — продолжает Марго. — Сегодня можешь возвращаться в отель и отдыхать. Да, кстати, передай Олегу, что для него у меня цензурных слов нет. А нецензурные… услышит, когда я напьюсь.       Сережа тихонько хмыкает, и Арсений предполагает, что последние слова Марго означали «никогда». Только сейчас он обращает внимание, что в одной руке она сжимает ворох бумаг и в целом выглядит немного устало (что, вероятно, означает — она валится с ног).       И всё равно постаралась, чтобы помочь Сереже.       — Спасибо, — искренне выдыхает тот, и Марго чуть дергает уголком губ. Потом, ничего не говоря, стирает с его лица оставшиеся мокрые следы. И вдруг подмигивает.       — Ну-ка быстро поцеловал в щечку и ускакал отсюда, пока эти проныры с камерами тебя не заметили.       — Ну Марго! — возмущается Сережа и краснеет весь, но послушно подается вперед, приобнимает тренера — да нет, сейчас не тренера — и легонько чмокает в скулу.       Марго на секунду прикрывает глаза, обнимая его за плечи свободной рукой, а потом переводит взгляд на Арсения.       — Арсений Сергеевич. — Они обмениваются приветственными кивками. — Вы уж не осудите за лирику.       — Ну что вы! Никаких проблем. И, Маргарита…       Та уже собиралась уйти, но теперь останавливается и вопросительно ведет бровью. Арсений протягивает руку, и когда Марго сжимает его пальцы, он наклоняется и невесомо касается губами тыльной стороны ее ладони.       — Мое восхищение, — говорит чуть тише, пристально глядя в глаза, и видит по ним: она услышала и приняла невысказанное «спасибо».       Маргарита улыбается чуть теплее, напоследок кивает Антону и уходит, не оглядываясь, оставляя троих мужчин молча смотреть ей вслед, провожая взглядами гордо выпрямленную спину.       Только в этот момент Сережа растерянно оглядывается.       — А где Олег?..       — Он сказал, что будет ждать на улице, — отзывается Арсений. — Ты свободен, получается?       — Да, я… Мы пойдем в отель, надо отдохнуть. — Он пожимает плечами, а потом округляет глаза и тараторит: — Ой, я сейчас! Мы там… коньки в раздевалке оставили… Я сбегаю за ними, подождете? Минуту, я быстро!       — Да, конечно, — говорит Антон, и его голос ломается на середине фразы. Арсений может его понять — непросто свыкнуться с мыслью, что Сережа здесь, рядом с ними, и снова может бегать, и ходить, и кататься.       Как только тот, снова улыбнувшись, уносится прочь и скрывается за поворотом, Арсений делает шаг к Антону — и ровно в тот момент Антон тоже шагает к нему; они неловко сталкиваются посередине коридора и замирают в крепких объятиях.       Арсений только сейчас понимает, что всё это время толком не дышал, и лишь теперь наконец смог сделать нормальный вдох.       Он проводит ладонью по взъерошенным волосам Антона, зарывается пальцами в снова отросшие кудри, сейчас чуть склеенные лаком для волос, и массирует кожу головы. Успокаивает.       — Дышишь?       Вместо ответа слышится судорожный вдох и медленный выдох, а потом Антон мелко-мелко кивает пару раз, одними губами шепчет «да» и нехотя отстраняется.       Они не успевают больше переброситься и парой слов, потому что Сережа возвращается с двумя сумками на плече, и Арсений не может не отзеркалить его яркую улыбку.       — А вы куда сейчас? — спрашивает Сережа, потихоньку начиная двигаться в сторону выхода.       — Да тоже по домам.       Арсений задумывается, какой была бы реакция, скажи он сейчас Сереже, что они с Антоном вот уже полтора месяца, как официально съехались и вместе живут в его, Арсения, квартире. И понемногу присматривают новую, побольше и поближе к Ледовому дворцу.       — Кстати, Антон, ты уже выступил? Как… ну, как получилось?       Тот не сразу собирает слова в кучку — всё еще не отошел от шока, но Арсений решает не помогать. Иначе он еще несколько дней не сможет прийти в себя, так и будет ходить в своих мыслях и плохо реагировать на реальность.       — Да… Да, уже. Неплохо. Вроде.       — Не привирай, я вообще-то здесь, — журит Арсений, больше чтобы расшатать его, чем действительно ворча.       — Ну, там с выбросом не очень чисто получилось, а в целом…       Переговариваясь так, они понемногу добираются до выхода из Ледового. Прохладный вечерний воздух приятно остужает лицо, и Арсений думает, что сегодня им определенно стоит прогуляться пешком. Тем более, завтра выходной.       Тут вместе с ветерком до него долетает запах сигаретного дыма. Он поворачивает голову — и одновременно с тем, как взгляд фокусируется на парне на крыльце, к тому бросается Сережа, до этого щебечущий о своих тренировках.       — Олег!!! Твою ж налево, мы договаривались, что ты больше не куришь!       Арсений останавливается, чувствует, как рядом с ним точно так же замирает Антон, и они оба с любопытством натуралистов наблюдают, как Сережа, который ниже своего Олега на полголовы и почти в два раза тоньше, от души отвешивает тому подзатыльник. У Олега сигарета выпадает из руки точно в мусорку, а сам он, и до того сгорбленный, совсем съеживается и смотрит на Сережу огромными глазами побитой собаки.       — Серый, да ладно, я ж просто…       — Красный, блин! Даже не думай опять брать эту пакость, понял?!       Олег только склоняет голову ниже, отводя глаза куда-то в плитку, в которой принимается ковыряться носком ботинка, а рукой, будто машинально, тянется вперед, стаскивает с плеча Сережи обе сумки с коньками и перевешивает на себя.       Арсений даже не моргает.       Однако интересное кино.       Сережа оглядывается на них, возвращается и как-то неуверенно ведет плечами. Арсений снова пораженно моргает — он и правда не помнит его вот таким: сверкающим, спокойным и каким-то по-особенному нежным.       Забавная мысль, учитывая, что он только что отвесил своему кавалеру подзатыльник и ворох возмущений.       — Ну, мы… пойдем, наверное. Еще увидимся?       — Да, обязательно! — Арсений подается вперед и легонько хлопает его по плечу. — В пятницу вечером прием для всех участников, вы ведь будете?       — Конечно!       — Значит там и встретимся.       Он отходит. Антон на выдохе делает один большой шаг и еще раз сгребает Сережу в охапку. Тот сдавленно хихикает и с готовностью обнимает его за плечи.       — Не окажись завтра сном, ладно? — бормочет Антон в его плечо, и Сережа смеется в ответ.       — Обещаю, — говорит, напоследок взъерошивая его волосы. — Как зарос, дурак.       Антон улыбается, отпускает Сережу — и хватается за руку Арса, будто боится хоть на секунду остаться без опоры. Тот медлит всего мгновение, прежде чем крепче сжать его ладонь.       Сережа этого уже не замечает — возвращается к Олегу и буквально утаскивает его за плечо вниз по ступенькам, продолжая что-то торопливо рассказывать. Олег уже не обращает внимания ни на что и ни на кого вокруг, слушает внимательно, а сам держится максимально близко к Сереже.       Арсений с Антоном смотрят им вслед, ничего не говоря, пока те не сливаются с толпой и не уходят в городские сумерки. Только потом Арсений наконец позволяет себе хитрую ухмылку, которую сдерживал всё это время.       — Вот это он выбрал, конечно.       Пару секунд Антон медлит. Потом поворачивает к нему голову, хмурится.       — В смысле?       Арсений лениво переводит взгляд на него. Смотрит пристально, продолжая ухмыляться. Понимание в глазах напротив так и не появляется, поэтому он в открытую хихикает.       — А ты не понял?       Антон отводит взгляд куда-то в сторону, и на его лице отражается сложный мыслительный процесс. Арсений тянется свободной рукой и мягко проводит по его щекам, стирая остатки слез, потом по лбу, разглаживая морщинки. Антон прикрывает глаза и сразу же немного расслабляется.       — Всё, не думай пока. Я тебе потом объясню.       — Арс, я не могу… — Антон осекается, облизывает губы, неверяще головой мотает. — Не верю, блин. Это правда? Мне вот не приснилось, нет?       Арсений ждет, пока он распахнет еще влажные ресницы, перехватывает взгляд зеленых глаз, которые сейчас кажутся совсем мистическими. И улыбается. И говорит совсем шепотом:       — Не приснилось, родной.       Взгляд сразу теплеет, перестает быть таким растерянным. Антон чуть сжимает его ладонь.       Еще никогда Арсений не был так благодарен судьбе, что они вместе.       — Пойдем пешком? — всё-таки предлагает он.       Антон расплывается в довольной улыбке.       — Это типа свидание? — тянет хитрым котом.       Арсений отвечает тем же.       — Да-а.       — Тогда идем.

II

      Олег выглядит… потерянным.       Теплый ветер достаточно сильный, чтобы заставить волосы лезть в лицо, глаза и рот, мешать видеть и идти, только вот Сереже до этого дела нет: сердце, до этого болевшее от своего бешеного ритма, наконец, начинает успокаиваться.       Вечерний Петербург невероятно красив, особенно в центре, и Сережа бы прямо сейчас, не раздумывая, потащил бы Олега смотреть на разводные мосты и закат, вот только сил на это после выматывающего дня нет совершенно. Единственное, чего хочется — наконец, выспаться, оставив этот потрясающий во всех смыслах день позади.       Потому что дальше — лучше.       А волнение, дрожь и срывы, слезы и боль стоит уже отпустить.       Они решили пройтись пешком — как раз и немного проветриться, отдышаться от бешено идущего времени, ну и… Сережа сам очень хотел просто снова побыть с ним наедине, когда не нужно выступать и куда-то бежать, когда не нужно переживать за что-то еще.              Вот только Олег выглядит странным, с того самого времени, как они сошли со льда. Больше курить ему, конечно, не позволялось, но Сережа явно видел: его руки то и дело тянулись к карману легкой ветровки.       — Олег, всё в порядке? — спрашивает Сережа тихо, перехватывая эту самую руку.       А потом замирает, когда тот отдергивает свою, будто обжегшись.       — Да, конечно, — в противовес этому кивает. Улыбается, но как-то натянуто, и старается не смотреть прямо в глаза, как не смотрел и тогда, когда они стояли вместе с Антоном и Арсением на улице у дверей ледового.       Сережа замедляет шаг и отпускает чужую руку — почему-то становится прохладнее, даже несмотря на теплую погоду.       Он… сделал что-то не так?       Определенно. У Олега брови нахмурены и тело всё напряжено, и сейчас, оставшись полностью наедине, Сережа чувствует это как никогда сильно.       Сережа давит в самом себе растерянный грустный выдох — только решил с одними, а теперь обидел еще одного.       Самого близкого.       — Олег, если я сделал что-то не так… — начинает сразу. — Нет, погоди, не смотри так, — просит, когда Олег останавливается резко и хмурится еще сильнее. — Прости, пожалуйста.       Только вот по лицу напротив понять невозможно, насколько он сердится — но Сережа чувствует, всем сердцем ощущает, что что-то не так.       В конце концов…       Понимание заставляет растерянно замереть и врасти в землю, когда он вспоминает, но сначала не верит: неужели это из-за того…       Но нет, Олег же вел себя нормально на выступлении и после, и тогда они даже чуть не… точнее, Олег потянулся, да и Сережа тоже, это ведь должно было значить, что он тоже это чувствует.       Но что, если нет?       Что, если, когда Сережа поцеловал его — коротко, аккуратно, и после стараясь отогнать ненужные, но такие приятные мысли в сторону, — то Олегу не понравилось? Или он изначально был против, а Сережа просто…       Ну конечно.       Одно дело — обниматься, поддерживать друг друга, тренироваться вместе — это значит «быть друзьями», самыми лучшими, верными и близкими, и Олег Волков наверняка именно то и вкладывал в выказанную заботу, а не совсем то, что Сережа себе надумал.       И сейчас…       — Серый, — зовет Олег, и Сережа тут же поднимает взгляд: только теперь загнанный и испуганный. У Олега, напротив, только растерянность и всё еще не слетевшее напряжение. — Всё в порядке.       — Нет, — мотает он головой. — Нет, я… я понял, — уводит взгляд прямо в землю. — Прости. Пойдем в отель.       Всякое желание пойти сейчас гулять дальше отлетает полностью — а по сердцу чернильно-темным нечто расползается неприятная колющая обида.       На самого себя.       «Надумал себе, а Олег теперь шарахаться будет, думать надо было, теперь ты вовсе рискуешь лишиться его из-за дурацкого порыва. Ну кто тебя просил, Разумовский?!»       Да никто не просил — он сам захотел. Сам потянулся, сам поцеловал, сам отстранился, сам надумал себе что-то, а Олег, может, вовсе не этого хочет.       Уж точно не с ним.       И этот поцелуй… да не поцелуй даже.       «Засунь свои чувства себе куда-нибудь подальше и отстань от человека со своей навязчивостью».       — Что ты там понял? — глухо раздается справа.       Вот только Олег не обнимает, как привычно, и ощущение неправильности зудом расползается по коже. Сережа мотает головой и ускоряет шаг, желая добраться до комнаты поскорее, чтобы не так холодно было.       Дальше они идут снова в тишине — и Сережа уже жалеет, что они поехали не на такси.       Ноги устало гудят, не сильно, но достаточно ощутимо, когда они оказываются в номере — одном на двоих, с двумя кроватями недалеко друг от друга, разделенные лишь небольшой стеклянной тумбочкой между ними. На тумбе раскиданы листы бумаги, которые Сережа забыл собрать с утра, но не тронутые никем более.       Сережа сбегает в душ прежде, чем Олег успевает позвать — раньше, чем слышит голос, когда Волков открывает рот и зовет его. И на лице у него к растерянности примешивается осознание и какое-то понимание, вот только поздно — Сережа закрывает за собой дверь на ключ и сползает по стенке вниз, на пол, достает телефон слегка трясущимися руками и очень сильно старается отвлечься.       Первое, что он делает — заходит в мессенджер и удаляет Антона из черного списка.       После — лезет в ленту, вот только посты мелькают, проносятся перед глазами цветными пятнами. Даже открывает твиттер, заходит на страницу и пишет твит, первый за долгое время. Тут же отключает уведомления — реплаи начинают приходить практически сразу.       А мысли не желают оседать.       Олегу не понравилось.       Олег не хотел этого — они просто дружили, черт возьми, Разумовский, а ты всё опять подумал не так.       Олег, как и Антон, просто тактильный — возможно, только с ним, с Сережей, вот только дальше это точно не распространялось.       Но в отличие от Антона к Олегу чувства не были такими сильными.       Душ не особо помог — только убрал физическую усталость, отодвинул ее подальше, дал время немного перед сном просто полежать. Кутаясь в выданный отелем халат, Сережа поздно вспоминает, что сменную одежду он забыл в номере — придется выходить так.       Собраться и выдохнуть, чтобы успокоиться, не особо получается, — перед тем, как открыть дверь, Сережа просто делает глубокий вдох и выходит, шлепая босыми ногами по полу, закрывает за собой дверь в напаренную душевую,       и сталкивается с Олегом взглядами.       Тот еще даже не переоделся и, кажется, остался стоять там, где стоял — все эти полчаса? Или сколько прошло времени?       Марго очень долго искала костюм, который бы подошел лучше всего для выступления — внезапно мелькает в этот момент в голове. Искала, да вот только всё было… как будто бы не то.       Пока Олег не притащил старую, кое-где протертую, свою — еще со службы осталась. Тогда дело и пошло.       Сейчас ярко в глаза бросаются погоны, неяркий, слегка протершийся камуфляж. Зеленый цвет Олегу не совсем идет, вот только… он в этой форме всё равно смотрится хорошо. Еще бы нет — кажется, Олегу подойдет всё, что ни надень.       — Сереж, — зовет Олег тихо.       И не двигается с места — как будто боится подойти.       Сережа делает шаг в сторону, к шкафу, опуская взгляд тут же — так и не поднял на лицо, иначе точно глупостей наделает и станет еще хуже.       — Да? — он старается, правда старается, чтобы голос звучал максимально буднично, поворачивается спиной, только бы снова не вглядываться и не искать в чужих глазах то, чего там нет.       Открывает дверь — та слегка скрипит, но открывается легко.       Ищет футболку и пижамные штаны, чтобы схватить, забежать обратно в душ и переодеться — всё быстро.       И замирает, когда чувствует на затылке теплое дыхание, спиной — близко подошедшее тело.       От маленького ветерка колышется прядь волос — Олег слишком близко, почти вплотную, и Сереже хочется только сбежать куда-нибудь подальше то ли от смущения и стыда, то ли от страха снова понадеяться и оказаться обманутым самим собой.       — Поговорим? — говорит Олег тихо.       — А о чем нам… о чем ты хочешь поговорить? — разворачиваться Сережа не спешит, только прижимает к себе ткань пижамы ближе.       По спине от родного голоса и близкого дыхания бегут мурашки, забираются в каждую клеточку, заставляя чуть ли не задрожать и поежиться.       Олег поднимает руки — Сережа слышит тихое шуршание одежды — и касается пальцами напряженных предплечий, поверх рукавов халата. Ведет выше — сжимает локти.       И медленно поворачивает — лицом к лицу, взглядом к потемневшим то ли от света, то ли еще от чего-то глазам.       Сережа сглатывает, и выходит это очень шумно во вдруг наступившей тишине. За спиной — дверца шкафа, ручка ощущается в районе поясницы и чуть давит неприятно (но это не то, что сейчас заботит).       Олег не боится теперь прикасаться, Сережа подумал бы, что ему даже попросту показалось и он надумал, вот только напряжение в воздухе всё еще слишком сильное, чтобы в это поверить.       — Я… думал, — вдруг говорит Олег.       Сережа моргает непонимающе, несколько раз, и размыкает уже губы, чтобы спросить: о чем? О том поцелуе? — Но ни одного звука не выходит.       Сережа ждет и одновременно боится услышать продолжение.       — Какое-то… помутнение в сознании, Серый. — Между тем Олег не останавливается, делает маленький шажок вперед: теперь можно с точностью разглядеть самые мелкие и почти невидимые особенности и детали лица. — Там, когда увидел. И тебя, и рисунок этот. Всё очень быстро. Ты прости, если напугал, ладно?       Олег смотрит и как будто не дает увести взгляд — не держит, нет, только за плечи придерживает, даже за подбородок голову не поднимает, вот только сил увести взгляд самому у Сережи попросту нет, не выходит. Орехово-шоколадная радужка заключает в капкан.       — То есть ты не злишься…? — страшно это спрашивать, но больше ничего в голову не приходит.       Слова все разом испарились, когда так близко-близко.       Олег непонимающе поднимает брови — не хмурится вовсе, выглядит растерянно-удивленным.       — Почему я должен? За что?       — Просто… ты выглядел так, как будто хочешь… я не знаю, как будто я тебе стал… — у него не получается закончить предложение.       «Противен».       — С чего ты это взял? — Руки с локтей снова поднимаются выше, укладываются спокойно на плечи, вот-вот — коснутся еще влажных с душа волос. — Я просто… думал, ладно? Надо было разгрузиться. И я… — голос вдруг срывается так, что Сережа распахивает глаза от резкого звука.       А потом зажмуривает — и прикусывает губу, больше не в силах умалчивать.       Олег прав, надо поговорить сейчас, решить уже это, а не отмалчиваться — Сережа так уже делал, на год пропал, и понимает, что пустое это дело.       Сейчас — или уже никогда, чтобы больше не терять время впустую.       Через страх снова оказаться одному — через ужас оказаться сейчас единственным в комнате. Олег ведь не уйдет, нет? Пожалуйста.       — Прости, что… не спросил, как ты к этому относишься, — шепчет с закрытыми глазами. Коснуться бы сейчас его, провести кончиками пальцев по форме, обнять, как час назад, когда всё было хорошо, а не стало так резко тяжело и сложно. — Но за поцелуй я извиняться не буду.       Всё.       Камнем в воду, разбивая тонкую ледяную корку в крошку.       Глаза всё еще закрыты, когда Сережа чувствует — вернее, нет, совсем не чувствует, что Олег отстраняется. Кажется, всё остается так, как раньше, как если бы он вовсе не говорил тех слов.       А сказал ли он их? Или просто подумал, поэтому Олег не…       — Сережа, — тихий выдох рядом с лицом заглушает мысли. — Сереж, посмотри на меня, — просит.       Тот только мотает головой едва заметно: нет, ага, сейчас, откроет, а Олега не окажется здесь? Или… или они поругаются. А Олег вдруг смеется — так тихо, коротко, единым смешком и с таким явным, ощущающимся облегчением, что подкашиваются ноги.       — Горе ты мое луковое, — шепчет Олег, а потом наклоняется — придвигается еще ближе, вжимая в стенку, и целует.       Сначала не до конца доходит, что это действительно происходит.       У Олега губы горячие, обжигающие, сминающие одновременно требовательно и так мягко и с нежностью. Он не углубляет, не проникает дальше — попросту накрывает губы своими, будто на пробу, только ведет кончиком языка по нижней.       Звук, который Сережа издает от этого следом, не похож ни на стон, ни на удивленный возглас — только какое-то сдавленное мяуканье, от которого становится стыдно в ту же секунду.       Не понятно, от чего краснеть нужно сильнее — то ли от Олега и его губ, то ли от того, что Сережа отвечает — размыкая губы и с усиленным напором, то ли от этого самого звука.       Ручка дверцы совсем не ощущается, становится на нее плевать вовсе — горячие прикосновения обжигают даже через ткань халата, руки Олега на талии сжимают и придвигают к себе привычно и правильно, чужие короткие волосы под пальцами — мягкие и шелковистые, не то, что всё еще влажные и капающие водой на ткань халата собственные пряди.       Это кажется слишком приятным сном — фантазией, которой никогда не было суждено сбыться.       Но в груди так приятно ноет, по сердцу вниз, к центру живота, скоплением из бабочек (Сережа не верил в них до этого момента) в расплывающийся теплом и пульсирующий горячим жгут нежности, любви, надежды, всего вперемешку — и оказывается, это и есть реальность.       А ведь Сережа так и не умеет целоваться — ну, чтобы правильно, как все, с… с языком. Просто прижимается губами часто-часто, прикусывает едва ощутимо по губам — и плавится, льдом в горячий пар плавится от чужого напора.       Олег, в отличие от него, целоваться умеет — но отстраняется слишком, слишком быстро.       Сережа выдыхает и снова шумно вдыхает ртом воздух, распахивает изумленно глаза, сполз бы по стенке вниз, если бы не руки на талии, крепко держащие ткань халата.       Воздух прохладный — Сережа ловит губами чужое дыхание и тянется вперед, по инерции, продолжить — Олег не дает.       — Понимаешь теперь? — шепчет хрипло.       От голоса коленки подкашиваются всё сильнее, и кроме как пару раз кивнуть и шумно сглотнуть больше ничего не получается. Сережа тянется — руками, всем телом, снова хочет ощутить чужие губы — и плевать, что было с минуту ранее, Олег сам поцеловал, значит тоже чувствует, плевать, о чем они там вообще разговаривали, Сережа уже и не вспомнит вовсе. Тянет за ткань формы, за плечи, ближе к себе, припасть губами обратно — а в глазах Олега играют смешинки, он лишь чмокает в губы и тут же опять отстраняется, вырывая возмущенно-разочарованный выдох.       — Понимаю, — только сейчас доходит, что Олег ждет ответа. — Я… ты мне… уже так давно, я, Олег… Я думал, тебе не понравилось, ты так…       — Тшш, — аккуратно пальцем по приоткрытым, покусанным губам и щеке.       Олег смотрит — так жадно, голодно смотрит, как до этого смотреть словно боялся. Может, и смотрел, пока Сережа не видел, но чтобы так, в открытую… — Это не так, — качает головой. — Ты мне тоже. Ты меня чуть с ума сегодня не свел, Сереж, знаешь?       Сережа потерянно моргает. Это… это он-то? Да это Олег сегодня выглядит, как чертова модель, как самый горячий…       «Заткнись. Нашел, о чем думать».       — Поцелуй, рисунок, ты у меня из рук пропал буквально, Серый… — продолжает тем временем тем же голосом, и Сережа слушает, жадно слушает, выпивает каждое слово в этой интонации. — А потом… — На секунду взгляд его темнеет: радужка из ореховой становится темно-карей, зрачки сужаются, но возвращается тут же обратно. — Ты когда пропал, я… я не хочу тебя отпускать.       И — в доказательство — сжимает руки на талии крепче, так, что не вырваться.       Сережа и не собирался — даже не думал об этом.       — Не отпускай, — просит тем же шепотом. — Не отпускай, — мотает головой и цепляется пальцами за ткань зеленой формы, царапает случайно кончиками затылок.       — Не отпущу, — кивает он, улыбается — так по-родному тепло, на мгновение возвращая из безумства красок и эмоций в тепло обычных объятий — а после снова целует.       Теперь — еще сильнее, еще более по-настоящему, — и Сережа раскрывает послушно губы, принимая.       Отвечает — учится быстро, повторяет движения, хотя мозг отказывается работать нормально, трубит «тревогу» на всех уровнях и застилает сознание красным, когда языка касается горячий язык, а руки — тянутся выше, закрывая в объятия.       Олег не идет дальше — руками так вообще не трогает почти, лишь держит в объятиях, и Сережа благодарен, так благодарен за это, потому что не уверен, выдержит ли его сознание и нервная система еще и руки на голой коже, шарящие или оглаживающие, — скорее всего (между долгими поцелуями думает Сережа, когда удается) его организм попросту не выдержит такого эмоционального перегруза.       Когда Олег переходит на шею — целует сначала плечо, а после и место на стыке между, а затем выше, под ухом — убеждается в этом точно: нет, не выдержит.       Уже не выдерживает.       Сил остается только на сиплый вдох — несколько вдохов, судорожных и на грани с постыдным звуком, и даже это не помогает: воздуха катастрофически мало, он попросту не попадает в легкие.       Сережа задерживает дыхание, чтобы чувствовать всё, что сейчас происходит — так ярче и, кажется, сильнее, вот только рано или поздно он точно должен начать дышать, иначе, кажется, откинется здесь и сейчас.       — Серый, дыши, — глухо раздается, прямо в кожу, посылая мурашки по всему телу.       Не держи его Олег — Сережа бы сполз прямо на пол. Ноги не держат.       Губы, язык, Олег весь — сплошная печка, касания на коже, которую раньше… которой раньше не касалось ничего и никогда, эти ощущения впервые в местечке за ухом и ниже — посылают такие яркие искры, сыпящиеся прямо из глаз. Разрядами тока — каждый щекочущий поцелуй, каждый горячий выдох — а Олег-то дышит, жадно, голодно дышит, как будто дорвался наконец.       Как будто так долго ждал и дорвался — и Сережа не знает, уместно ли тут сравнение с хищником и жертвой.       — Олег… — Так высоко-протянуто, что Сережа закрывает глаза и откидывает голову назад, открывает случайно шею сильнее — хотя секунду назад ее непонятно, хотелось ли закрыть наоборот, либо как раз и открыть, чтобы еще приятнее было. Имя-стон повисает в воздухе, только Олег в ответ мычит довольно, переходит с одной стороны шеи на другую.       И — по новой — новая дрожь, новый несдерживаемый стон. Сережа закатывает глаза и чуть не ударяется затылком о стенку — хотя стоило бы, может, боль бы немного отрезвила.       — Олеж, — Новая попытка тоже не венчается успехом: еще одно вопросительное мычание, Олег прислушивается, но дальше дело не доходит — силы говорить ускользают как песок сквозь пальцы, у Сережи попросту нет сил закончить то, что он хотел сказать.       Сережа задыхается снова, снова Олег напоминает и дает сделать один глубокий вдох — прежде чем опуститься поцелуями на ключицы и — всего на пару сантиметров ниже — спустить руки на поясницу, крепко так сжать, что сразу ясно: хочется ему их занять совсем другим делом.       Сережа не осознает, что за это время у него еще успело не покраснеть, — губы Олега везде, на каждой клеточке открытого тела, халат сбился, свалился с плеч, связав руки в неспособность ими что-то сделать, а пояс почти распустился, и Олег так близко, так жарко, как…       — Олег! — Третья попытка: подействует ли? Если нет, тогда перегруз точно обеспечен.       И вмиг всё заканчивается — губы с ключицы пропадают, только языком проводят последний раз по родинке, и Олег поднимает голову.       Взгляд — шальной, наверняка как и у Сережи, не совсем понимающий, что к чему — но он остановился, и Сережа, наконец, может глубоко вдохнуть.       — Ты в порядке? — раздается через шум. Олег смотрит долго, теперь уже с начавшим проявляться в глазах волнением и крупицами страха: и Сережа, пресекая это, кивает.       — Да, — кивок. — Да, да. Просто… просто… много, — он не знает, как еще лучше это объяснить.       Но Олег, слава богу, кажется, понимает. Кивает коротко и чуть улыбается.       — Прости. Я переборщил?       — Нет, нет-нет-нет, — тут же отзывается, теперь уже мотает головой и крепче стискивает ладони на его плечах. — Т-ты просто… ты очень… — «горячий» сказать язык не поворачивается от смущения. — Мне всё нравится. Очень. Поэтому…       Олег сначала не понимает: хмурится секундно и гладит рукой по бедру, успокаивая. Сережа улыбается краешками губ, тянется, рукой поправляя сбившийся рукав халата и неловко пытаясь его запахнуть обратно.       Только увидев, уловив движение краем глаза — Олег спешно помогает.       — Прости. Не хочешь?       — Хочу! — Сережа округляет глаза. Ну что за глупость сказал, ну Волч, ну что ты за дурак такой? Если у Сережи никого еще не было, это совсем не значит, что… — Хочу, очень хочу, просто… — Кислород, наконец, начинает в достаточном количестве поступать в легкие, и думать теперь тоже становится легче. — Просто сегодня так много всего, я… у меня сейчас мозг взорвется.       Сережа улыбается — шире, извиняясь, смаргивает влагу, подступившую к глазам — ему хорошо, очень хорошо, и уходить сейчас никуда не хочется из этих объятий. Он только надеется, что Олег поймет, что не будет думать на этот счет как-то неправильно.       — Я понял, — Олег улыбается ему в ответ. Завязывает пояс халата сам — аккуратно и медленно, тянется поцеловать в щеку спокойно, — Сережа голову поворачивает и вновь впечатывается в губы губами. — Я тоже хочу, — шепчет уже после, носом потираясь о нос. — Очень хочу. Тебя…       — Так, Волч, — руки на плечах Сережа сжимает слегка сильнее и смеется, целует в порозовевшую Олегову скулу.       Сам сейчас красный, как помидор.       — Ага, точно. Прости.       — Я тоже хочу.       — Ага, и я.       — Ты уже говорил.       — Как и ты, — Олег щипает его в бок, и Сережа взвизгивает, лягаясь вдруг на автомате.       Придерживая рукой за бедро, Олег снова тянется за поцелуем — теперь уже более спокойным.       Не обжигающим, а приятно-теплым — Сережа и не думал никогда, что может быть так приятно. Оттягивает губу чуть на себя, целует то мельком, то глужбе, лижется, как котенок — сначала самому от себя неловко, а после втягивается.       Это не рядовые поцелуи между друзьями, конечно. Кстати о…       — Мы же… получается…       — Мы типа вместе? — одновременно произносит Олег, встречаясь взглядом.       — Ага… да, наверное, — в ответ переплетает руки и кивает. — Если ты хочешь.       — Я хочу.       — Тогда вместе.       Сережа не может сдержать довольной, счастливой улыбки — по телу расползается вместо усталой неги или наоборот мешающего возбуждения только одна лишь щемящая нежность.       Олег крепко стискивает его руку, переплетает пальцы и наконец отводит от шкафа — к постели.       Этой ночью не будет ничего, кроме теплых объятий и полной уверенности в том, что во сне не придет никаких кошмаров. На одной кровати немного узко, одноместная всё-таки, а придвигать вторую попросту лень, да и шума много — так что, когда Олег уходит в душ, а Сережа быстро переодевается и ждет его возвращения, они так и остаются — на одной.       Пижама приятно охлаждает тело, только вот в противовес — печка-Олег, крепко прижимающий к своей груди. Сережа не знает, в какой момент, сонный, опутывает его ногами и руками, как коала, но, кажется, их обоих это устраивает.       И даже если утром сюда к ним кто-нибудь заглянет — та же Марго, да как-то… как-то очень плевать.       Перед самым сном Сережа снова целует Олега в губы и стыдливо прячет лицо в изгибе чужой шеи — Олег, посмеиваясь, называет его как-то, но Сережа уже не запоминает, как.       Это самый лучший день в его жизни.