Entspannt

Людвиг снова посмотрел в окно. В Риме было довольно тепло и ясно, и его тянуло на улицу. На встрече G20, конечно, обсуждались важные и правильные темы, но Байльшмидт понимал, что обсуждение и действие — разные вещи, и вряд ли кто-то сейчас будет действовать согласно заявленной позиции. Эпидемия обнажила застарелые проблемы, говорить о которых было неудобно, но необходимо, да и в целом политическая обстановка накалялась. Германия даже как-то поймал себя на мысли, что Америка стал ему досаждать. Вот уж чего не бывало! Мысли вяло текли в голове Людвига, работать не хотелось, даже думать о работе не хотелось. Всё ещё зелёные в конце октября деревья манили и обещали отдых и всяческие удовольствия. Германия видел, как ветер колышет листья, и жалел, что не может открыть окно и послушать этот шелест, не может ощутить сам ветер… Что-то хрустнуло. Людвиг дёрнулся и посмотрел на источник звука: Россия сломал ручку. По его потемневшему лицу было видно, что с гораздо большей радостью он бы сломал чью-то шею. Совершенно конкретную шею, на которой висел армейский жетон, ярко сверкающий в лучах солнца. Улыбка у Альфреда была столь же яркой, и весь его вид выражал триумф. Что же Людвиг пропустил? Очевидно, что-то насчёт СП-2, раз уж Иван стреляет в его сторону глазами, то ли ища поддержки, то ли сбрасывая напряжение. Чёрт. Брагинский и в целом держался всё хуже, поддавался на провокации всё сильнее. Его руководство ещё держало себя в руках, тогда как сам он излучал ярость. Его сиреневые глаза становились совершенно алыми от злости, взгляд метал молнии, волосы вставали дыбом как наэлектризованные. Гилберт подобное своё состояние называл «тевтонская ярость». Честно говоря, впавший в лёгкую дрёму Людвиг даже не сразу признал Ивана в этой фурии, пришлось проморгаться и даже коротко протереть глаза обшлагом, настолько ясно привиделся ему в зале Гилберт. Феличиано заметил его телодвижения, и тихонько подвинул Байльшмидту кофе. Холодный мокко с мороженым. О, Боже! Людвиг тихонько засмеялся: выпавший из реальности, немного растерянный и с чашкой мокко в руке он походил на зрителя, внезапно оказавшегося втянутым в театральное представление. «Я рад, что ты улыбаешься!» — почти беззвучно прошептал Феличиано ему на ухо. Людвиг улыбнулся ещё шире и кивнул. Чёлка упала ему на лоб, как будто он и не укладывал её гелем с утра. Небольшие смешки прорывались через его горло, и он сдерживал их, как мог. Получалось довольно неплохо, но все всё равно его слышали, поскольку тишина в зале установилась совершенная. Тише, наверное, разве что в космосе. Все присутствующие уставились на Германию. Очевидно, его поведение шло вразрез установившейся атмосфере. Людвиг бросил взгляд на часы, надеясь, что встреча уже заканчивается, и ему не придётся долго испытывать эту внезапную неловкость. Как бы ни так: оставался ещё час. Альфред буквально в один прыжок оказался рядом с Людвигом. Он встал у Германии за спиной, и, положив руки ему на плечи, стал говорить о военных расходах Евросоюза. Это было максимально неуместно, учитывая состав заседания, но Америку это мало волновало. Сам вид расслабленного Людвига вдохновлял его на эту речь. По словам Джонса, ему было удивительно, как это Байльшмидт может быть настолько расслабленным в одном зале с разъярённым Россией. Это было совершенно неприемлемо: рядом с Россией, особенно злым Россией, нельзя улыбаться и пить кофе, а нужно опасаться и думать о расходах на оборону. Обо всех двух процентах! Альфред говорил и слегка разминал плечи Людвига. Это было странно, но приятно. Это совсем не помогало Германии напрячься и начать думать о военных расходах. Скорее наоборот. Людвиг подметил, что Джонс вёл себя как хищник: привлекал жертву яркой расцветкой, приятными ароматами и дружелюбным поведением, а потом заставлял играть по своим правилам, ломал и подчинял. Германии не сдались эти два процента, особенно на фоне эпидемии. В любое другое время Людвиг бы раздражился, ввязался в спор, возможно, на повышенных тонах, но не сегодня. Сегодня он не хотел играть по правилам. Он будет сидеть тут, получать массаж, пить кофе и молчать. Пошло оно всё к чёрту. Людвиг прикрыл глаза и лениво посмотрел на Ивана: тот выглядел сбитым с толку и немного раздражённым. Уже только немного, хорошо. Взгляд России метался между лицом вдохновенно полемизирующего самим с собой Америки, его руками на плечах Людвига и лицом самого Людвига. Что из этого вызывало большее его раздражение, сложно было сказать. Германия улыбнулся Брагинскому, взял один из квадратных листков для заметок и написал на нём «и это пройдёт». Сложил пополам, потом ещё пополам, положил на раскрытую ладонь и критически оглядел переговорный стол в поисках наилучшего угла. БУМ! Людвиг нашёл угол, и что есть силы ударил пальцами со сложенной запиской по столу снизу. Записка описала красивую дугу и приземлилась точно перед Иваном, сидящим на противоположной стороне стола. В зале снова воцарилась тишина. Альфред ринулся было в сторону Ивана за запиской, но тот успел развернуть её, прочитать и зажать в кулаке. Людвиг снова улыбнулся ему. Маска раздражения на лице Брагинского треснула, как лёд, а потом осыпалась улыбкой. Россия улыбался всё шире, и вскоре уже прижимал кулак ко рту в надежде задушить смех. Германия посмотрел на Альфреда, метавшегося между ними с выражением крайней озабоченности и отметил: «Америка, мне кажется, или два процента ВВП на оборону от России это перебор? Он вполне неплохо нейтрализуется игрой в фантики». Людвигу стоило больших усилий сказать это с самым серьёзным выражением. Он снова взглянул на часы: до конца собрания оставалось десять минут. Наконец-то! Людвиг собрал бумаги в портфель и встал. Вместе с ним поднялся Феличиано и объявил о конце саммита. Участники начали собираться, Россия перестал сдерживаться и зашёлся смехом, Германия наблюдал за ним, наклонив голову и слушая Альфреда, который уже отошёл от шока и теперь пытался снова взять ситуацию в свои руки. Они трое направились к выходу одними из последних: Людвиг нарочно задерживался, чтобы обсудить дела с Феличиано, Альфред продолжал трясти его и возмущаться его поведением на саммите, а Иван хотел выйти поскорее, но не хотел пересекаться в дверях с Америкой, и потому двигался к выходу вместе с Варгасом. Людвиг и Альфред вышли к лифтам и уже ожидали прибытия одного из них, как Людвиг вдруг ощутил лёгкий тычок в бок. Америка заметил, что Байльшмидт его снова не слушал и выразил так своё недовольство. А что Людвиг? Он не понимал, почему даже сейчас, после работы, Альфред что-то продолжает говорить про разозлившегося Россию и безопасность Германии, находящегося с ним на одном материке. «И в одном отеле, Альфред. Ужас как страшно» — меланхолично подумал Людвиг в ответ на это, но вслух говорить не стал, во избежание. Только зашёл в лифт и устало прикрыл глаза.