Entspannt

Вечером того же дня Людвиг сидел в ресторане отеля и смотрел, как Иван с холодной яростью нарезает стейк. Они оба спустились на ужин одновременно, и решили составить друг другу компанию. Людвиг быстро расправился со своей пастой, и теперь ждал, пока Россия закончит мучить мясо: очень уж ему хотелось поскорее пойти играть в бильярд. Вообще, он хотел позвать играть Брагинского, но теперь сомневался, что тот в состоянии. Иван, подобно Альфреду, никак не хотел перестать говорить о работе, задвинул за едой целую речь про конфликт на Украине, газ и чёрт знает что ещё. Байльшмидту подумалось, что звать его в бильярд сейчас точно не стоит – Иван точно сломает кий, возможно, предварительно проткнув им пару шаров, и кому-то придётся разбираться с этим, разговаривать с метрдотелем и платить за ущерб. Иван грохнул кулаком по столу, явно сильнее, чем рассчитывал, поскольку сразу же после этого приобрёл потерянный вид и оборвал свою речь на полуслове. Потом встряхнул рукой и растёр ребро ладони, чтобы уменьшить боль. Германия вынырнул из своих грёз, со вздохом поднялся с места, подошёл к Ивану и аккуратно взял его за ушибленную руку. Пора было покончить с этим дерьмом. - Пойдём отсюда. – Скомандовал он Брагинскому. Тот стал растерянно смотреть по сторонам в поисках официанта. – Оставь, Иван, нас тут знают. После расплатимся. Людвиг настойчиво потянул Россию за руку. Тот подчинился. В странном, но не напрягающем молчании они дошли до номера Людвига. Он достал из кармана пиджака карточку, открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой. Иван колебался пару секунд, но потом всё-таки зашёл. Номер был тёмным: Людвиг ещё по приезду опустил все рольставни. Он включил настенные светильники и напольную лампу, поставил разогреваться электрический чайник, выдвинул верхний ящик комода под ним и стал там рыться. Иван сел на диван и наблюдал за его телодвижениями. Наконец, Германия, удовлетворённо фыркнув, достал из ящика сине-зелёную прямоугольную коробочку с, судя по всему, чайными пакетиками, достал парочку, и закинул в уже стоящие на журнальном столике чашки. - Что это? – спросил Иван, принюхиваясь к пакетику. Пахло точно не чаем, скорее… укропом? - Fenchel tee. С мятой. – Ответил Людвиг после некоторых раздумий. – Нам обоим сейчас не помешает. Людвиг включил кондиционер и сел в кресло рядом с лампой, ожидая, пока вскипит вода. Он потёр руками лицо и посмотрел на Брагинского. Тот уже не выглядел раздражённым или злым, но всё ещё был достаточно напряжён. - Расслабься. – Посоветовал ему Людвиг. – Саммит уже окончен, мы завтра полетим по домам. Всё ведь уже хорошо. - Разве? – с недоверием переспросил Иван – Ты считаешь, что ситуация, в которой я оказался, располагает к отдыху? Ты, должно быть, плохо слушал Америку сегодня. - Зато ты, я смотрю, слушал его слишком хорошо. А зачем, если это бесполезно? Да и вообще, ты же знаешь, что то, что он говорит, нужно сначала делить на два, а потом воспринимать. - Как твои два процента? – Поддел Иван. - Да. – Просто ответил Людвиг и усмехнулся. – Немецкая бюрократия такая невыносимая! Пока утвердишь бюджет за один год, уже наступает следующий! Один процент здесь, один там… - Германия улыбнулся с хитрющим выражением лица. До Брагинского дошло. Он рассмеялся и, наконец, немного расслабился, глядя на Людвига с теплотой. Как раз вскипел чайник. Байльшмидт заварил пакетики, разбавил холодной водой и протянул одну чашку Ивану. Пили в тишине. Странный сладковато-укропный напиток расслаблял больше, чем это мог бы сделать алкоголь. Ну, или всё дело было в компании. В любом случае, Иван стал шумнее дышать и немного растёкся по дивану, занимая больше места в пространстве. «Расслабился, наконец» - удовлетворённо заметил про себя Людвиг. Он залпом допил фенхель, и прилёг на диван рядом с Иваном, облокачиваясь на боковину. - Вообще, - лукаво отметил он – во время терапии укладывают обычно только пациента, но мы сделаем по-другому. - Какой терапии? – оторопело спросил Россия, отодвигаясь к другому краю дивана. Людвиг, однако, схватил его за руку и потянул обратно. - Ты тоже ложись. – Велел он, сдвигаясь к спинке. – Давай вот сюда. – Людвиг ухватил Россию за плечо и дёрнул. Тот упал, врезаясь лицом в сиденье рядом с бедром Людвига. Байльшмидт быстро сориентировался, обхватил Брагинского за талию и потащил наверх, укладывая себе на грудь. Россия совершенно ошалел. - Ты что делаешь?! - взвизгнул он, отплёвываясь от диванного ворса, и начал предпринимать попытки к бегству. Германия держал крепко. - Расслабься. – Снова произнёс Людвиг, но уже более настойчиво. – Ничего я тебе не сделаю, просто лежи. Свободной рукой Людвиг вытащил откуда-то из-под подушки дистанционный выключатель и погасил почти весь свет в комнате, оставив лишь один бра. Стало почти совсем темно и тихо, слышно было только их дыхание да тихое потрескивание старого кондиционера. Отлично. - So. – Мягко и тихо протянул Людвиг – Думаю, нам пора перестать говорить на английском, как думаешь? Он скорее почувствовал, как Иван кивнул, чем услышал его почти неразличимое «Ja». Что ж. - В таком случае, - продолжил он на немецком – расскажи мне, почему ты всё время в напряжении. - Альфред жаждет крови. - Ничего нового. И не только твоей, надо сказать. - Я устал от эпидемии. Много людей умирает. Врачи скоро перестанут справляться. - Это да, это тяжело. Но, опять же, все мы от этого страдаем. Но, по крайней мере, мы всё ещё можем собираться лично. Выходить на улицу, гулять... – Людвиг вдруг наклонился прямо к уху Ивана и продолжил шёпотом. - Вспомни, как было в прошлом году: саммиты по видеосвязи, самоизоляция, карантин… Людвиг шептал так тихо, что его речь стала напоминать потрескивание, и её всё сложнее было различить. Иван в основном слышал приглушённые «п», «т» и «к» во всевозможных вариациях, а смысл приходилось почти что угадывать. Брагинский, поддавшись моменту, ответил также шёпотом и по-немецки: - Все эти ужасные вещи… Когда ты говоришь о них, кажутся не такими уж ужасными. Не такими страшными. - Хорошо. В принципе, я понял, ты боишься войны, болезни и одиночества, и боишься так сильно, что не позволяешь себе расслабиться и увидеть жизнь. Другую жизнь. – Людвиг погладил Ивана по вискам, а потом расположил ладони у его ушей и стал потирать палец о палец. Брагинский вздрогнул и шумно сглотнул. - А ещё я… - продолжил Россия сбивчивым шёпотом – ещё я в изоляции. Людвиг рассмеялся, мягко и тихо. Он перестал потирать пальцами возле ушей Ивана, и вместо этого растрепал ему прическу и слегка потянул за волосы на затылке. - Да, Ваня – прошептал Людвиг ему в левое ухо. – Изоляция – в правое – именно так и выглядит – и снова в левое. Россия снова вздрогнул, на этот раз сильнее, и инстинктивно потёрся спиной о то, на чём лежал, пытаясь побороть мурашки, и задел плечом челюсть Людвига. В этот момент осознание собственного положения навалилось на Ивана, и он, мягко выражаясь, немного удивился. Он снова попробовал встать, но вдруг обнаружил, что конечности его потяжелели, и ни рука, ни нога не желали не то, что подниматься – шевелиться. - А ещё завтра понедельник. – Вдруг брякнул он, просто чтобы что-то сказать. Людвиг фыркнул ему в волосы. - Радуйся. – Людвиг продолжил шептать, устроив подбородок у Ивана на макушке. – Радуйся, что у тебя есть работа, радуйся, что ты жив. Тебя беспокоит, что будет с Украиной, с Альфредом и даже со мной, но… Не принимай это близко к сердцу, не пропускай через себя, ведь все эти страхи – это страх существования. А страх существования – всё равно, что страх смерти. Брагинский замер, обдумывая услышанное. Людвиг откинулся назад и прилёг на подлокотник, снова обхватил Ивана за талию и затих. На этот раз Россия не возражал. Он даже с трудом замечал, что происходит, настолько был погружен в себя. - В понедельник… чувствуешь себя по особенному живым. – Добавил Людвиг, щёлкая дистанционным выключателем. Последний источник света в номере погас. Иван лежал и думал, но мысли его текли всё более и более вяло. В конце концов он стал слушать дыхание Людвига, вошедшее в унисон с тарахтением кондиционера, и шум недавно начавшегося дождя. Он вытянул руку в сторону журнального столика, стащил с него аккуратно сложенное диванное покрывало, как мог развернул и накрыл им себя и Людвига. И заснул сразу же, как только расправил последние складки ткани на груди.