Ланч-бокс

      В городе И осенью делать особо нечего — постоянный туман, пропитанный серой и пылью, регулярные дожди, начиная еще с конца августа и абсолютно непригодная для жизни земля: серая рассыпчатая снизу и клейкая тяжелая наверху.       Не то, чтобы по весне Сюэ Ян горел желанием пахать как чертов фермер, но Сяо Синчэнь так забавно пытался вскопать эту грядку сам, что пришлось отставить в сторону упражнения на мече и взяться за лопату. Лопата, к слову, была уродливей некуда — загнутая по краям, с засаленным черным древком:       — Прах ею что ли загребали? — ворчал он, разравнивая дурацкие металлические края тяжелым куском железа. Сяо Синчэнь привычно спрятал улыбку в целомудренном кивке и повел плечом.       Признаться, он вскопал эту грядку как попало — чисто для того, чтобы отбить желание даочжану оттяпать собственные стопы своими неуклюжими взмахами, и точно не рассчитывал, что тот все-таки попытается на ней что-то вырастить.       А-Цин воровала семена всякого разного — говорила даочжану что собрала на бесхозом поле, получила у доброй женщины и обменяла на дичь, но Сюэ Ян видел, как она ловко утаскивала их со всех возможных мест. Помидоры зачахли, едва оказавшись в земле, огурцы не взошли, редька сгнила, а картофель сточили жуки, так и не позволив ее росткам пробиться. Даже бобы — и те отказывались приниматься.       Сяо Синчэнь не сдавался, игнорируя все ядовито-колючие выпады от Сюэ Яна и, в конце-концов, его труды возымели успех.       Он вырастил э т о.       Тыквы.       Десятки тыкв самых разных мастей, оттенков, форм и размеров. Они разваливались по всей грядке то тут, то там к вящему удивлению и недоумению Сяю Яна, в то время как сам даочжан, замарав белые одежды до запредельного уровня, вдруг начал улыбаться так счастливо и несдержанно, словно вновь вернул себе утраченные возможности вроде зрения (или какого-нибудь Сун Ланя, например)       — И что нам с ними делать, даочжан?       — Тыквы это хорошо: можно питаться ими всю зиму, а семена обменять на базаре и купить циновку, чтобы перекрыть крышу, наконец.       Сюэ Ян фыркает, закатывая глаза, и отворачивается: спорить с этим он, конечно же, не собирается, но на самом деле получить деньги или циновку можно было бы гораздо проще: просто достав перед торговцем нож.       Но даочжану хочется по благородному, так что он идет на компромисс, закатывает рукава вместо глаз, заплетает волосы в тугую косу и ловко разрубает стебли, перетаскивая урожай в самую холодную комнату сарая: А-Цин по дурацкому радостно носится следом с самыми мелкими тыквами, больше похожими на непомерно крупные яблоки. Он упрекает ее в откровенном мошенничестве, она огрызается, что маленькая, да к тому же слепая, и вообще пусть скажет спасибо, что помогает («да, даочжан? мне ведь можно совсем ничего не носить!»), он фыркает и замахивается на нее мотыгой, но она ловко ныряет за спину к даосу, вот же…несносная.       К тому же, в городе И поздней осенью делать все равно особо нечего. Он идет у нее на поводу, сам не замечая, как вовлекается в игру, где наперегонки таскает тыквы, складывая свои на отдельную кучу (чтобы в конце сравнить), но не может не заметить, что некоторые, самые крупные, которые, как Слепышка утверждала, ей точно не поднять, вдруг оказались в ее куче.       Вот же проныра, а.       Спустя несколько дней после, Сюэ Ян ловко нарезает тыквы одну за другой, сидя прямо на полу, у стола, слушает, как потрескивает огонь в печи и фоном отмечает сладковато-уютный запах, впитывающийся не только в ноздри, но и, кажется, в стены этого бесконечно холодного, угольно черного места, в то время как Сяо Синчэнь, удобно обустроившись на лавке, наощупь очищает куски тыкв от семян. А-Цин спит, до самых ушей завернувшись в его верхний ханьфу — вот же, и когда успела стащить? — в углу лавки, подальше от задвинутых ставнями окон.       Кусками тыкв заложен почти весь пол, а очистками — только участок у ног Сюэ Яна. Он сметает их на сторону и садится так, чтобы было удобнее наблюдать за дачожаном, потому что наблюдать за ним ему до сих пор интересно. Мстить хочется уже не так — и больше как-то виновато, мол ну да, я должен, иначе что я за заклинатель такой, если спущу ему с рук такое —так что он просто задвигает эти мысли другими: о том, например, как красиво скачут переливы пламени на чужом лице, как ложатся тени просветов в прохудившейся ткани одежд там, где где прошлось больше всего отпечатков труда. Или о том, как сверкают пальцы Сяо Синчэня рыжеватым, солнечным оттенком, когда тот сначала запускает их во влажное, скользкое нутро располовиненной тыквы, а затем, сжав в кулак мякоть, вынимает, позволяя сокам стекать по кисти под рукава.       Сюэ Яну так стыдно, почему-то, смотреть на эти пальцы, что просто берет злость: он затравлено смотрит в лицо Сяо Синчэня, пытаясь понять, нарочно он это или нет, следит за ним, может, слепыми своими глазами, подтрунивает, так и ждет, когда…       — Что тебя тревожит? — вдруг размыкает уста даочжан и поднимает голову, одновременно с тем, отжимая сок из мякоти и выбрасывая семечки в кувшин.       Сюэ Ян вскидывается, хмурит брови, сверля взглядом его абсолютно сухую, выстиранную прошлым утром повязку, но, не обнаружив и малейшего признака насмешки, снова медленно опускает взгляд на его руки.       — С чего ты взял? — Сюэ Ян тянется к ближайшему очищенному куску тыквы и начинает ее потихоньку крошить в ближайший казан: так, словно свершает линчи с кем-то живым, а вовсе не делает заготовку для каши.       — Ты затих и стал дышать поверхностней, будто прислушиваешься.       Сюэ Ян шмыгает носом и молчит, потому что сказать ему особо нечего, но взгляд то и дело возвращается к рукам Сяо Синчэня: таким изящным, но таким сильным. Он потерял зрение, но сноровка, с которой он хватается за меч во время опасности, никуда не исчезла — как и сила. Сюэ Ян судорожно сглатывает, снова украдкой косится на его лицо и отворачивается к печи.       — Ничего, просто ветер усилился. Может, туман подымется на утро.       Слова не значат ровным счетом ничего, но молчать было бы еще подозрительней, так что он говорит их и, отслоив лезвием кинжала пластину тыквы, тут же сует ее в рот, разжевывая. Привкус такой же тошнотворно-сладкий, как и запах, но текстура — похожа на картофель и, пожалуй, Сяо Синчэнь прав: с этим можно выжить даже в холодные зимы, особенно если использовать для контраста и сытости вяленое мясо, дичь для которого он таскает еще с середины лета.       — Нравится? — рука Сяо Синчэня замирает, опираясь запястьем на край пустой, выпотрошенной тыквы, словно он нарочно выставляет ее, позволяя Сюэ Яну рассмотреть ее получше в свете свечи и огня. Она сверкает в густой слизи, кое-где виднеются ошметки темного, насыщенного и мягкого, похожего на ошметки внутренностей.       — Что? — сипло спрашивает Сюэ Ян, медленно моргает вместе с плотной каплей, собирающейся упасть с указательного пальца, но все никак не решающуюся до этого момента.       — Вкус, — даочжан улыбается, сдержанно и понимающе: именно так, как нравится Сюэ Яну улыбаться другим, впитывая их смущение или гнев, как выпотрошенная земля, требующая дождей.       — Я не…не пробовал, — отзывается он, наконец, и неловко дергает плечом, ведет головой на сторону, подобно зверю, приоткрывает губы, слизывая тошнотворную пленку сладости, и отворачивается на А-Цин. Слепышка сопит, укутавшись по самые глаза и вжавшись лбом в угол, будто маленький котенок.       — Тогда стоит попробовать, — на какое-то мгновение кажется, будто пальцы дрогнули в заманчивом жесте. — Прямо сейчас.       Сюэ Ян фыркает, мол вот еще, смотрит недоверчиво, цепляется за казанок с тыквенными стружками, словно он имеет значение, но сам вдруг, начинает сомневаться: почему бы и нет? Никто не узнает, никто не увидит и можно будет запросто потом его заткнуть какой-то чушью про благородство, высмеять или еще что.       Сердце колотится в горле, когда он снова меняет положение, движется, подбираясь к даочжану и усаживается на колени меж его стоп прямо на голый пол. Капля с его пальца срывается с треском — то ли от костра, то ли от ветра снаружи — расплескивается прямо на колене и впитываться не желает. Даочжан опускает голову, чувствуя его приближение, но руку не убирает, даже когда Сюэ Ян проходится по ней непрочным зыбким дыханием. Он все еще не уверен, что все понял так, как нужно и что действительно собирается это сделать: добровольно и безоговорочно, с собственной подачи. Пока он думает об этом, подтасовывая факт под свой характер — будет ли это унижением, или, скорее, одолжением неопытному благородному на всю голову мужику? Станет ли он сам после этого менее влиятельным или нет ведь старейшина Илина без проблем опускается на колени перед другим мужиком, но от этого не перестает быть менее опасным — даочжан разворачивает руку ладонью вверх и чуть протягивает вперед.       Именно этот жест отметает все сомнения, потому что получать Сяо Синчэня — добровольно и по его собственной инициативе — это как получить бесплатно мороженное от дяди за спиной сурового наставника.       Порочно, ново и восхитительно.       Сюэ Ян выравнивается, широко ухмыляется, словно кто-то может заметить его неуверенность и упрекнуть ею, накрывает губами подушечки пальцев, не пропуская их дальше зубов, и неспешно елозит ими по деснам, чуть прикасаясь языком, словно наслаждаясь новым вкусом карамели.       Тыквенный сок, скользкий, будто секрет от слизней и, такой же тошнотный, но Сюэ Ян сосредотачивается не на этом: он сосредотачивается на том, чтобы вылизать все-все меж пальцев, вывести узоры на коже у кромки ногтей, и втянуть их глубже, насаживаясь головой, прихватывая за запястье, чтоб Сяо Синчэнь не увел свою ладонь. Тот хмыкает в ответ, приоткрывает губы и чуть двигает пальцами во рту, зацепившись ими за зубы, тянет на себя, вместе с тем, откладывая половинку тыквы на сторону. Сюэ Ян опирается ладонью о его колено, чуть приподнявшись, но послушно подбирается ближе, прекрасно понимая намек.       Ставни дергаются под ветром раз и тут же другой, от этого по спине проскальзывает ледяная стрела, но затем все стихает: только капает вода с прохудившейся крыши в подставленный таз.       Сюэ Ян сдвигает подол чужого ханьфу на сторону, даже не развязывая пояс, в два счета распутывает завязки на нижних штанах, приспускает их ткань и, проведя ладонью по бедренной кости, тут же склоняется над небольшой головкой. Он не разглядывает ни ее цвет, ни форму, не втягивает в себя запах чужой плоти, не медлит — ни разу. Смазка отпечатывается на губах — внутри и снаружи — стягивает бесвкусной пленкой, чуть горчит на языке, в остальном же чувствуется вполне терпимо. Она похожа на свежесобранный мед по консистенции и, стоит только толкнуться в разъем уретры кончиком языка, как она насыщенным вкусом тут же заполняет рот, мешаясь со слюной.       Даочжан не отстраняет его, только выравнивает спину, едва слышно выдыхает стон и разводит колени, не поднимаясь с лавки. Он не запускает руку в его волосы — воды слишком мало, чтоб тратить ее затем на их отмывание и стирку — не требует прекратить, не пинает ногой как собаку паршивую. Он просто зажимает зубы, издавая едва слышный терпеливый выдох, и дышит не грудью и не животом, а скорее солнечным сплетением.       Сюэ Яну такое нравится — от печи идет плотный жар, обводит-рисует контур лица, плеча и бедра справа, с другой стороны —влажная прохлада с улицы и на контрасте, на границе встречи холодного и теплого получается туман. Этот туман оседает вдоль позвоночника, закрадывается между ног и пробивает его насквозь там, где пробивать не должен. Он дрожит всем телом, весь обращаясь вслух, дышит судорожно, загнанно и совершенно неприемлемо для заклинателя, столько времени проводящего на тренировках.       Сяо Синчэнь пропах тыквами насквозь так, что даже его лобковые волосы пахнут их сладостью — и еще травой, которую тот регулярно заваривает в качестве чая. Сюэ Ян не знает этой травы, но когда она кружится водоворотом в пиале, все внутри него самого наоборот, оседает: как будто он уже умер и нет смысла куда-то выходить из этих четырех стен. Сяо Синчэнь ничего не говорит — ни осуждения, ни одобрения. Его пальцы сжимают края лавка с таким остервенением, что ногти белеют с оттенком синевы и это, должно быть, красиво. Их отпечатки остаются там и тут — Сюэ Ян на них не смотрит, он держит глаза закрытыми, а разум оседлым, будто прирученного дикого коня в лассо. Он методично втягивает в рот чужую плоть, соприкасаясь внутренними сторонами щек, и снова выпускает, затем берет глубже и издает совершенно неблагородный звук, словно вот-вот сблюет, будто ему вспороли горло от уха до уха и он пытается сказать поврежденными связками имя убийцы.       Он делает это так долго, что в какой-то момент начинают неметь распухшие от напряжения уста, а язык будто пьяный слишком медленно ворочается от зубов и щеки до ствола плоти даочжана, покрытого венами, как карта к чужому сердцу покрытая неизведанными дорогами. Он настолько сосредотачивается, что почти не замечает, как расходятся края губ, давая мелкие, досадливые трещинки: не настолько кровоточащие, сколько раздражающе-кусающиеся от кислоты. Член Сяо Синчэнь обретает силу постепенно — он не сразу чувствует разницу, пока не осознает, что не может взять глубже: не доходит до конца на целую треть. Этот факт настолько его ошарашивает, что он не может не прокомментировать: Сюэ Ян плотно сжимает губами горячий, пульсирующий ствол, будто непомерно большой леденец на палочке, осторожно подается назад, неуклюже цепляя зубами под уздечкой, открывает рот, чтобы сказать что-то о том, всем ли воспитанникам Баошань выдают такие инструменты, но не успевает ничего сказать, неуклюже айкая.       Семя даочжана попадает на щеку, достает до глаза — и он тут же жжется немилосердно, склеивая ресницы, вынуждая промаргиваться, рефлекторно растирать это, чтоб стало легче. Под рукой его кажется так много, но на деле это он сам, испачкав пальцы в нем, елозит ими по лицу.       Сяо Синчэнь не издает ни звука, все так же сидит с ровной спиной, только пятки приподняв от земли, опираясь лишь на мыски. Тишина глушит — кажется, даже ветер снаружи онемел от такого бесстыдства со стороны столь благородного господина. Сюэ Ян медленно трогает языком собственные пальцы, пробуя это семя на вкус — солено, словно сыворотка от творога и вязко как молочный кисель. Он поворачивает голову на Слепышку, потому что в какой-то момент улавливает боковым зрением ее целенаправленный, полный ужаса взгляд, но Сяо Синчэнь, непонятно как, знает, что он делает:       — Спит, — сипло роняет в эту тишину и звуки вдруг снова начинают включаться: чередой потрескивают сухие поленья в печи, настойчиво прыгает в пазе затвор ворот, будто кто-то стоит за ними и требует впустить, несколько капель собираются на верхних балках воедино и, словно мелкий ручей, торопливо стекают в таз.       — Принеси воды, Чэнмэй: хватит на сегодня тыкв.