Ланч-бокс

      Глаза жгутся будто кто пылью засыпал, но неуемная саранча уже стрекочет с самого утра — собственно, кажется, она не умолкала всю ночь, так что Сюэ Ян подавляет зевок, трет глаза и вгрызается в свой, честно взятый (и даже почти оплаченный) кусок хорошо прокопченой ветчины, тут же отламывая и кусок хлеба. Хлеб пушистый, еще теплый, в его мякоть чертовски приятно зарываться пальцами, почти так же, как зарываться в чужие волосы, нащупывая шершавую, пористую ленту повязки.       Он облизывает пальцы и украдкой косится на даочжана, суетящегося у печной заслонки: Цзычень оказался ни разу не приятной неожиданностью, и Сюэ Ян старался огибать его по широкой дуге, брезгуя даже случайных касаний: не то, чтобы это было не взаимно.       Печка уютно потрескивает и ее тепло едва ли достигает до того угла лавки, который уже привычно за последние несколько месяцев занимает Сюэ Ян — Чэнмэй, как его продолжает называть Сяо Синчэнь, не смотря на восемь предупреждений и еще четыре красноречивых сопения. С другой стороны, если так поразмыслить, могло быть и хуже.       Когда они с Сун Ланем снова объединились, вариантов для выживания было немного — признаться, их совсем не было — но Сяо Синчэнь, внезапно, предложил гуманную альтернативу смертной казни: перевоспитание. Сюэ Ян криво ухмыльнулся, потому что это «перевоспитание» скорее акт самопожертвования за бессознательно содеянное, чем наказание за преступления самого Сюэ. "Блаженный, что с тебя взять…» — подумал он в тот момент, зыркнул на ошарашенный ебальник Сун Ланя и, конечно же, согласился, потому что жизнь подле блаженного куда лучше чем отсутствие оной в целом.       Цзычень, неожиданно, тоже принял решение остаться.       Не то, чтобы прям совсем неожиданно: он до сих пор время от времени сверлит его пронзительным взглядом и четко дает понять, что «второй раз с этим вот» оставлять даочжана не собирается.       Жить с ними терпимо — иногда даже приятно щекочется в груди. Сун Лань редко с ним разговаривает, а вот даочжан — рассказывает всякое несусветное дерьмо. Типа про созвездия (про такое Сюэ Ян и сам может басен с три короба наплести), про травы всякие разные (какие ядовитые Сюэ Ян в курсе, а вот про лечебные и правда интересно), про природу добра и зла (Цзычень громко фыркает мол «да ладно») и про искусство правильно заваривать чай. Сюэ Ян учится высыпаться не за двадцать минут, как привык со времен холодных улиц и больших людей (в прямом смысле больших: такими они все казались ему лет в пять), а за добрые пять часов, упражняется в медитациях как прилежный ученик, но упрямо продолжает пакостничать по мелочам (за что получает агрессивные тычки Сун Ланя) — но убивать уже не рискует. Не сейчас.       От печи доносится сладковато-приторный запах — опять рисовая каша, даочжана уже скоро видно за ней не станет. А-Ян кривится, опуская взгляд на свой добротный кусок ветчины, когда Сун Лань уходит за новой вязанкой дров, и голод, почему-то донимает его куда меньше, чем странное чувство укоризны, щемящее в груди, чуть повыше легких. Сяо Синчэнь продолжает перебирать наощупь семечки — отделяет пустые от плотных, чтобы можно было сдать на рынке — и, очевидно, думает о своем. На его лице то самое выражение, которое возникает у Сун Ланя - этого здоровяка - во время почти медитативной сортировки урожая репы.       Блаженные, не иначе.       Он фыркает, качая головой, соскальзывает со своего места и садится рядом с Сяо Синчэнем — у того рука на мгновение замирает и сам он весь напрягается, но затем продолжает свою монотонную работу. Не то, чтобы эта реакция была какой-то новой или неправильной — вовсе нет — но от нее досадливо щемится под ребрами: "разве я хоть раз причинил тебе вред, а? ни разу, хотя мог бы, вообще-то!».       Каша пахнет еще плотней, но вместе с запахами на кожу так же оседает и тепло от нагретого бока печи — Сюэ Ян никогда не ест вместе с этими святошами, хотя, признаться, иногда очень хочет, чтобы как раньше, лопать баланду ложка за ложкой, и не думать о том, что ты слишком…слишком неуместный. Он сам добывает себе пищу — как привык — и едва ли голодает (в отличии от некоторых).       — На, — он пододвигает к Сяо Синчэню кусок ветчины, потому что смотрит на его тонкие бледные пальцы и понимает, что чужие ладони стали еще костлявее, чем были два месяца назад. — Ешь.       Сяо Синчэнь удивленно приоткрывает губы, поворачивает голову в его сторону и наощупь касается предложенного угощения, то и дело наталкиваясь кончиками теплых сухих пальцев на его запястье.       — Отощал совсем на этой…каше, — ворчит Сяэ Ян, понимая, что по-хорошему нужно убрать руку, не усугубляя ситуацию, убрать и тем самым не давить на даоса необходимостью брать еду (да хотя бы что-то) напрямую с его рук, но не может - и взгляд отвести тоже не может.       — Я не голодаю, Чэнмэй, — чужие уста трогает мягкая улыбка, и это как-то неправильно, отдается в голове: неловким и злым.       — Пока толстый иссохнет, худой подохнет, слыхал такое? — мышцы лица работают сами по себе, тянут губы кривой, однобокой и неуверенной ухмылкой на сторону. — Ешь, сказал. Скоро от тебя совсем ни черта не останется.       Он тянется к ножу на столе, демонстративно не замечая внезапного напряжения в чужой осанке, и грубовато кромсает ветчину на пару крупных кусков, чтобы хоть как-то убрать эту неловкость и перебить странное чувство жара над легкими и под ними.       — Благодарю за твою щедрость, но я не…       — Даочжан.       — Я не хочу.       Он собирается сказать, что до Сун Ланя такого дерьма не было, что когда он добывал пищу и охотился, у них всегда была хорошая еда, а у Сяо Синчэня ни хуя не было настолько выраженных очертаний черепа на лице и костей на теле, и что еще ни разу в жизни ему не доводилось делиться, захватывать еду для себя «и того парня» — при чем захватывать добровольно, по зову сердца. Но дверь открывается рывком, со скрипом, и Цзычень вваливается в нее с огромной вязкой дров, швыряет ее в сенях и мгновенно замирает, скользя взглядом с лица Сюэ Яна на нож в его руке. Чужая ладонь тут же тянется к рукоятке меча, а губы сжимаются в узкую полоску, но Сюэ Ян не настроен драться, он сдвигает нож плашмя к середине стола и обезоруживающе поднимает открытые ладони, все так же ухмыляясь, мол видишь? я паинька, ничего такого, просто сижу тут без дела.       — Друг мой, ты вернулся, — нарушает немое противостояние Сяо Синчэнь, едва слышно шуршит рукав ханьфу, когда он сдвигает в сторону плохие семечки, затем ссыпает в горшок хорошие. — Кажется, каша уже готова.       Сун Лань переводит взгляд на своего приятеля, затем подмечает неаккуратно нарезанные ошметки ветчины и насмешливо дергает бровями. От этого взгляда Чэнмэю неловко и стыдно, будто бы он по меньшей мере котенку лапу отрезал шутки ради, а не попытался накормить нормальной пищей своего даочжана.       «Своего» — потому что это звучит правильно, складывается, как иероглифы на печати: последовательно и логично. Потому что только «свой» будет выхаживать от ран и простуды, отдавать последние деньги на танхулу, яблоки и прочие сладости, лишь бы утешить, только свой не позволит тебя казнить без суда и следствия и только свой не потребует за это услуг.       «Свой».       Сюэ Ян отводит взгляд, ведет ладонями по столу от середины к себе и отклоняется назад, досадливо поджав губы.       — Что это? У нас есть мясо? — Сун Лань сверлит его глазами Сяо Синчэня, затем цокает языком и отворачивается, отодвигая заслонку, чтобы проверить кашу на готовность.       — Не про твою честь…— едва слышно бубнит Сюэ Ян, огрызается, но на этот раз прятаться в свой угол снова не спешит, потому что сидеть рядом с даочжаном кажется правильным и немножко триумфально-победным.       Сун Лань ничего не говорит. Он перемешивает деревянной ложкой содержимое казанка, хмурится — подгорело, но не смертельно, стоило же поторопиться — и поливает холодной водой, чтобы дать каше еще раз перекипеть до кондиции супа. Он неторопливо подходит к столу, смотрит на Сюэ Яна пристально и предупреждающе, замечая, как напрягаются чужие пальцы от каждого его шага, а потом тянется к самому крупному куску ветчины.       — Не лезь! — вскидывается Сюэ Ян, но броситься напрямую не рискует, мельком переводя затравленный безвыходным положением взгляд на Сяо Синчэня. Сун Лань видит это, улыбается мстительно, едва уловимо, чуть вздергивает брови и демонстративно сует кусок в рот: ну давай же, сделай что-нибудь, дай мне повод.       Сяэ Ян замечает эту провокацию, читает ее, как опытный игрок в сянци, еще до того, как Цзычэнь подходит к столу, но гнев и обида поднимаются из глубин живота будто гигантский дракон, почти сразу отбрасывая в детство, где приходилось драться за кусок заплесневелого хлеба, где он едва ли мог повлиять хоть на что-нибудь. Комок в горле давит, перекрывая выход этому гневу, Сюэ Ян сжимает зубы и ноздри его раздуваются, не в силах справиться со сбившимся дыханием.       Какого хрена, собственно, Цзычэнь, какого хрена, а?       Нож оказывается в ладони еще до того, как мысль успевает пробежаться под веками, впрочем и Сун Лань не дремлет: меч привычно лежит в его крепкой руке, острием почти касаясь чужой шеи.       — Сюэ Ян! — голос Сяо Синчэня звучит громко и требовательно, режет уши куда сильнее какого-нибудь лезвия и дергает обидой прямо в глазах. Сюэ Ян медлит всего несколько секунд, затем размахивается и одним ударом загоняет нож почти до середины прямо в стол.       Справедливо ли? Что любой, притворяющийся хорошим, может отобрать еду у бедного ребенка, порицая за воровство? Справедливо ли, что за заботу — прилетает удар в спину, один за другим? Справедливо ли?       — Да что с ним не так…— рассеяно выдыхает Сяо Синчэнь, когда Сюэ Ян подобно внезапному порыву ветра хлопает дверью, скрываясь в вечерних сумерках слепых ворот.       — Чертов ублюдок, — бросает Сун Лань хмуро, и отворачивается, ловко засовывая меч в ножны. — Что с ним вообще так?       Сяо Синчэнь никак не реагирует на очевидное раздражение в голосе друга, раздосадовано опускает голову, поджимая губы, прячет теплые ладони в рукава ханьфу и тщетно пытается понять, почему Сяэ Ян, только что столь щедро разделявший с ним пищу, вдруг так взвился из-за необходимости разделить пищу с Сун Ланем: почему? Они ведь в одной упряжи и, если ты делишь пищу с одним, разве можно не разделить и с другим в равной степени? Это ли не справедливость?       Сун Лань ведет плечом — на языке приятно-укоризненный привкус мяса, нежного и мягкого, ни единой косточки, ни единого хрящика. Этот вкус пробирается в желудок, оседая там комом вины и укора. Он накладывает кашу в плошки, сначала Синчэню, затем себе.       Перед глазами немым упреком чужой затравлено-беспомощный взгляд, и как бы ему не хотелось в этом босяке безродном видеть исключительно чокнутого монстра, но Синчэнь прав: Синчэнь был прав с самого начала.       Сюэ Ян всего лишь неверно проросшее зерно, покалеченный камнями росток — только что он и сам стал одним из таких камней. Синчэнь, осторожно прикасается к своей плошке, проверяя температуру, чтоб не обжечься, а Сун Лань вытаскивает торчащий из стола нож, чтобы мелко нарезать куски ветчины и ссыпать их в его плошку.       — Тебе нужно лучше питаться, — нехотя подмечает он, аккуратно скатывая деревянной ложкой все, что размазалось по бортам казанка, и сдвигает его на сторону. — Ничего, я…думаю, нам хватит на захудалую курицу к следующей неделе.       Сяо Синчэнь ничего не говорит, только коротко кивает, соглашаясь, и сует ложку в жидкое варево, а Сун Лань косится на остатки каши в казанке, которой хватило бы еще ровно на одну плошку с небольшим, и думает, что снова придется выбросить, потому что до утра она едва ли будет съедобной — вот уже вторую неделю он осознанно готовит чуть больше, чтобы хватило на троих.       На себя, Сяо Синчэня и «того парня» с ворованной ветчиной.