Пустыня целует пальцы

Губы Сета на его губах — то, что никогда не предназначалось Анубису. То, что принадлежит лишь одному Гору. Подводная тишина. Пальцы, сжимающиеся в кулак на его крыле, на горле, на клафте. Алый отблеск в тени звериной морды. Улыбка — что смазанный ядом кинжал, а после — ладони, сеющие войны и смерть, лёгким, почти нежным касанием на его щеках. Всё это его, его, его. Только его. Ни мама, ни своенравные божества, никто не был свидетелем. Лишь они вдвоём в бирюзовом течении, Египте, мире. Как наваждение. Повернуть бы время вспять и коснуться его клафта, ухватиться за белизну пальцев, за золото браслетов. Рассказать ему всё, без слов, одним взглядом, жестом — точно вспороть грудную клеть. Чтобы освободить всё то, что Гор таил в себе сотни лет: яму, полную грязи и чужих страданий, жестокий смех солнца, одинокий шелест тростника на ветру; вино, дурман и смерть, среди которых он впервые почувствовал себя нужным. Любимым. Но он — рука, исполняющая чужие желания, рука, складывающаяся от бессилия в кулак; рука, которая никогда не достигнет того, к чему тянется. Но он — соперник в борьбе за египетский престол, соперник в борьбе, чей исход уже предрешён. Смотря на то, как Ях вешает луну на чёрный небосвод, Гор касается пальцами призрака чужих губ на своих. И клянётся себе отпустить. Но, как и сотни раз ранее, не забывать.