Пустыня целует пальцы

Гор, подобно матери, ткёт свою реальность простой, незамысловатой магией: не давая пламени под травами погаснуть, не позволяя кубку опустеть; не задавая гложущих вопросов, не отстраняясь от силы, неизвестной ему доселе, манящей и пугающей, словно бесконечные барханы на линии горизонта. Гладя его по волосам, Сет треснутым голосом называет его своим сыном. Любовь Сета горько-сладкая, как благовония и вино. Его любовь похожа на несбывшуюся мечту. Всё внутри Гора алчуще откликается на неё, набрасывается точно сокол на лёгкую добычу, удерживает в замке цепких когтей, навечно хороня под рёбрами. Гор радостно ластится под эту любовь, вбирает её в себя без остатка. И тогда Сет с улыбкой, тоскующей, ищущей понимания, оживляет воспоминания: вот Гор натягивает тетиву так, что пальцы режет болью, но стрела, выпущенная его маленькой, тонкой рукой, пронзает зверя, и тогда сама пустыня смеётся, радуясь его победе, и подхватывает его своими тёплыми, крепкими руками; вот мама — прекрасная, с кожей, подобной молоку, и волосами точно мёд, — целует его лоб, когда Гор сходит с деревянного корабля, бороздившего пороги великого Нила; вот Гор, утомлённый, испуганный кошмаром, приходит в родительскую спальню и оказывается в коконе алого и белого тепла, рук, успокаивающих поцелуев — и нежных вкрадчивых голосов, обещающих, что, пока они вместе, никто никогда не посмеет потревожить его сон. Их больше, чем звёзд в волосах богини Нут, они ярче, чем ладья Атет в полуденный час, они важнее, чем любой из замыслов Исиды, напеваемый ему взамен колыбельной гнилозубым ртом. И все они могли бы принадлежать Гору, но оказались украдены ещё до его рождения — волей случая, жестокой судьбы; тем, кто бесследно исчез, отрёкшись от собственного счастья. Но Гор, в отличие от матери, не способен перекроить мир одной лишь магией. А потому, целуя его пальцы, Сет в раскаивающимся самозабвении шепчет не его имя.