Пустыня целует пальцы

...пальцы его холоднее ночной пустыни. — Анубис. Анубис замирает. Сет слаб, и сердце его, наполовину смертное, бьётся заполошно, неровно. Анубис чует... не страх. Терпкое, медленно зарождающееся, горько-сладкое на корне языка, похожее на... Тоску. Надежду. Любовь? На миг Сет прислоняется ледяным лбом к его груди — движение, пропитанное изнеможением и отчаянием. Со всем тем же бессилием отрывается от него и заглядывает Анубису в глаза. Руки сами касаются его волос, кровавых как проклятие, сияющих, точно воды Нила в закатный час. Будто руки помнят больше, чем он сам. На кончиках пальцев вспыхивает воспоминание — шёлком по коже, нежностью до кости. Зыбучее, как песок, неуловимое, как тени. Вспыхивает и — гаснет. Сет вглядывается в него, полный боли и надежды, не избегая ни одного из его касаний. Бабушка Нут рассыпает звёзды по небосводу, и алые глаза сияют их светом, пока чёрно-красные от сурьмы слёзы стекают по белым скулам. Разве бог зла должен плакать, подобно человеку, разве должен он быть покорным перед другими, разве должен он молить кого-то взглядом? Анубис силится вспомнить — Мысль увязает в пустоте. Прошлое чёрное, утягивающее вниз, как водоворот, пылающее в лёгких кострами и ядами, — перед первым вздохом в своих покоях. Перед первым вздохом и руками отца на его кипяточном лбу. «Болезнь могла забрать твою память, сын, — не беспокойся понапрасну: я помню всё, что ты знал». «Ты жил в Дуате с момента твоего рождения, и у тебя никогда не было никого ближе меня, Анубис. Обратись к своей божественной сути — она не даст солгать». Могло ли быть то, что хотел утаить отец? То, что Анубис стал бы беречь от его всевидящего взора, хранить как порочную слабость, о которой никто не должен ведать. То, что было бы столь сокровенно, столь постыдно, столь сладко, что он не стал бы это делить ни с кем. Ни с кем, кроме бога зла. Который готов сделать для него всё. Который живёт лишь ради него одного. «Если Сет увидит тебя воочию, то он по собственной воле последует за тобой». Могла ли быть тайна запретнее этой — тяга к убийце, к врагу египетских богов; прекрасному и смертоносному, как алые цветы, унизанные шипами, в отцовском саду?.. Анубис меняет их с Сетом местами, нависает над ним — и Сет поддаётся, с доверием, похожим на привычку. Анубис осторожно оглаживает налитую кровью щёку большим пальцем. Царапины под подушечками мелкие, высеченные песчинками, сочатся красным. Сет не дёргается и не отстраняется, словно забыв о боли, заворожённый их близостью. Он шепчет: — Ты что-то вспомнил? — голосом, каким бы мог заговорить разбитый клинок. Надежда звенит в нём острыми гранями, усмиряет слёзы, смягчает дрожь на полных губах. В доверительной покорности, пусть и со следами болезни на лице, он особенно красив — Анубис не может это отрицать. Могла ли?.. Анубис видел это в людских сердцах на весах Дуата. Самые яркие, самые искренние воспоминания: жизни, проведённые рука об руку, знаки привязанности губами к губам, телом к телу; человеческие слабости — лишь подражание божествам. Быть может, если он коснётся Сета, как влюблённый, то вспомнит? Он медленно склоняется к его губам. Дыхание Сета замирает. Холодные пальцы ложатся на рот Анубиса и отталкивают назад.