Сказка, в которую нужно поверить

Никогда в жизни у Тани не возникало морального диссонанса между родом её занятий и отношением к ним. Ведь если ты физик, то уже не важно, веришь ты в закон сохранения энергии или нет. Поэтому, когда серьёзной пятикласснице из маткласса Тане Даниловой со словами теперь ты - хранительница волшебных огней старикан сказочного вида вручил гирлянду с цветными фонариками, та молча молча приняла её и обещала отнестись к этому со всей ответственностью, хотя ни на минуту не верила в сказки и чудеса. Просто, ведь кому-то же нужно в них верить! Как нужно кому-то и чтобы эта гирлянда каждый Новый Год оказывалась гореть бутылочно-синим, мандариновым, изумрудным и звёздно-алым цветами на старинном книжном шкафу и отражаться на стеклянном циферблате, между стрелок и цифр, теряясь в тускло поблёскивающей глубине трёхсотлетнего механизма. Часы эти не снимали со стены уже лет 40, как въехали в квартиру и пустили в комнату будущего таниного прадеда. Тот, по словам мамы, долго-долго ходил по пустой квартире, примеряя тяжеленную коробку часов так и сяк везде всюду, а потом вдруг взял и приладил её напротив только-только внесённого шкафа. И заявил что если эти часы отсюда снимут - пусть пеняют на себя. Взял за крошечную ладошку трехлетнюю внучку и отправился на поиски инструментов, оставив часы в руках крайне озадаченного сына и не менее озадаченной снохи. Хотя, чему было удивляться? Старик всегда был и оставался чудаком, принципиальным и сказочным. Словом, Таня считала что если тебе что-то не нужно, то это не становится ненужным другим, и потому, получив вполне приличные полугодовые, с чистой совестью дожидалась последнего звонка сидя в телефоне. Кого-то ещё домутузивала оценками и всякими АЗ престарелая географичка Екатерина Львовна, а Таня уже отмучилась по школьным делам. Теперь её мучало своё: странное, ощутимое до того, что его можно потрогать - хорошо бы и придушить -, чувство неумолимо придвигающейся угрозы возникло за спиной ещё утром. Но утром мало ли чего не покажется спросонья и на морозе, а сейчас уже было не до шуток, Таня это понимала, как понимала и то, что ей придётся просить помощи - вот уж чего девушка не любила. Но, пока ещё ничего не случилось, и звонок ещё не про...а, уже прозвенел. - с этой мыслью Таня пулей вылетела из класса и тут же оказалась утащена за воротник флисовой лиловой кофты за угол. Перед ней нарисовался её закадычный приятель и сосед по клетке на лестничной площадке Коля Райков - поэт и чрезвычайно серьёзная личность с улыбкой как у Митьки-шута и мочалкой густых медных кудрей на голове. - "Татьяна, милая Татьяна, у вас случайно нет ощущения, что в формулу нашей жизни вклинивается со все-ем своим огромным количеством знаков после запятой число пи?" - чёрт, тоже ведь чувствует. - "Николай, у меня такое чувство возникает всегда, когда вы задаёте подобные вопросы..." - Николай негромко хмыкнул и шутливо, не отводя прямого взгляда тёмно-синих глаз, спросил: - "Мне быть наготове?" - и выжидающе уставился на неудержимо краснеющую Таню. Напрасно. - "Да нет, живи спокойно." - и, не дожидаясь продолжения беседы, девушка кинулась прочь по коридору, по лестнице, в раздевалку и прочь из надоевшей школы. На остановке было пусто. Тянущее душу молчание на пару с Колей не грозило - у того ещё один урок, ему не нагнать её. Но чёрта-с-два, почему в тихий солнечный день трамваи ходят как попало? Предыдущий, судя по подвисающему от сильного мороза табло, ушёл ещё минут 10 назад, а следующего с пригорка было не видать. И холод такой...жутковатый, как будто мир взяли и заперли в сверкающий льдом новогодний шар. А сколько ещё таких шаров на этой Великой Ели? Сколько, ёлки-палки? В том, что они есть, Таня не сомневалась. Ведь столько писателей и писательниц вечерами садились за стол и переносили на бумагу придуманный каждым, свой сказочный мир. И мир, каким бы чудовищно неправильным не был, появлялся где-то в космосе, отражая придуманную действительность. И таких миров-шаров, создающих какую-то отдельную, недоступную нам, но придуманную нами, неподвластную законам физики и химии вселенную - сотни тысяч.* За спиной раздался скрежет и ушераздирающий звон - Таня, вытянувшись в струнку и поднявшись на мыски, за пристальным вглядыванием в чистое вечернее небо стояла на самом краю платформы и чудом теперь избежала падения на пути. Уже сидя на стареньком сидении и глядя в окно ей нервно хихикнулось: «Ай, ай! Мой зайчик попал под трамвай! Мой зайчик, мой мальчик Попал под трамвай! Он бежал по дорожке, И ему перерезало ножки, И теперь он больной и хромой, Маленький заинька мой!» Навстречу ехал такой же пустой, трамвай № 12, тоже старого образца, тоже с сиденьями в один ряд у каждой стенки и прозрачными, пусть и затянутыми сейчас узорными зигзагами льдинок, стёклами. И вот, когда проходя вплотную друг к другу трамваи замедлили ход, Таня ясно и чётко увидела, как в окне напротив исчез стоявший среди вагона пассажир. Просто-таки растворился в воздухе! Ни самого его, ни странной его ноши, напоминавшей проволоку трубочиста, девушка разглядеть не успела, но и без этого ей стало невыносимо страшно. Когда среди бела дня творится такое, то добра не жди. К счастью, трамвай вновь набрал ход и, проскочив по всем светофорам, вмиг домчал несчастную школьницу до дома - трамвайная линия как раз огибала дом 16 и притуливалась остановкой прямо к торцу. Фургончик с овощами-фруктами и тётей Ниной, как и ожидалось, был закрыт - в такой-то мороз! - и на бананы среди прочих фруктов на праздничном столе рассчитывать не приходилось. Ну и ладно, больно надо было... И Таня кинулась к своему подъезду. Как ни жала девушка магнитным ключом по замку, тот не подавал никаких признаков жизни. Уж она и дышала на него, и стучала, и нажимала так, что пластиковая ручка пошла трещинами - проку ни на грош. С досады Таня с силой рванула железную ручку на себя - дверь так легко распахнулась, что девушка едва не улетела вместе с дверью в ближайший сугроб. Вот руки-крюки, опять сломали! Ключ никак не желал вставляться в скважину решётки, а когда вставился, то поворачивался с трудом, и в пустую и тёмную квартиру девушка вошла уже когда совсем стемнело. Кинула злополучную связку ключей в корзинку, сбросила рюкзак на пол и бессильно согнулась пополам - драпать пешком на десятый этаж хоть и было привычным делом, но взбираться к себе бегом приходилось нечасто. По выбившимся из под шапки густым кудрям скользнул розовато-апельсиновый свет фонаря, а в нос ударил запах мишуры и ёлки. Таня дома. Уроков не задали никаких, но читать эти преступления с наказаниями на каникулах желания не было, поэтому девушка, пообедав и поставив вариться овощи на салаты, пристроилась на кухне с книжкой. Страница бежала за страницей, страдание за страданием, минута за минутой. Сварились овощи, Таня сварганила Столичный и поставила в холодильник, пришли с работы мама с папой, позвонили бабушка с дедушкой - сказали, завтра приедут. В девятом часу потянуло в сон, но оставалось ещё одно дело, которое и так отложилось донельзя поздно в этом году. Девушка подтащила стул прямо к шкафу, влезла, кинула беглый взгляд на часы - четверть девятого - и поднялась на цыпочки. Потянула со шкафа неожиданно лёгкую коробку, слезла и уселась на пол. С замиранием сердца вытянула картонные язычки из пазух и подняла крышку. На лбу выступил холодный пот, голова кинулась кругом - коробка была пуста. - "Ну, как по-твоему попасть в другое пространство?!" - Райкову вообще было не до шуток в тот день - пошути тут, когда 4 по математике на честном слове держится -, а тут Таня на пороге, ни жива ни мертва, да ещё с таким вопросом, что не захочешь - подумаешь... - "Татьяна, ты в своём уме?" - "Как никогда. Расскажи, Коля, прошу..." - юноше показалось, что подруга сейчас просто не удержится на ногах, и он осторожно повёл её под обтянутые рукавами тонкой серой кофточки локотки в пустующую гостиную, где мигала только одна гирлянда на большой, а во мраке - громадной ёлке. Таня молча следовала за ним в тёмную глубь и лишь старалась в полумраке незаметно сморгнуть выступающие от бессилия слёзы. Уже на диване Коля, не выпуская похолодевших рук из своих, сухих и горячих, попросил: - "Давай с самого сначала и до того, что сегодня, наконец, произошло, ладно?" - судя по метнувшимся отражениям огоньков, Таня кивнула. - "Жил-был когда-то человек - мастер на все руки, техник и выдающийся ум - ничего не делал наобум. И был у него лучший на свете друг - солдат, лицом неказист, на вид - простоват. И вечно они вместе, да ещё с друзьями, попадали в какие-то переплёты: то враги государству покоя не дают, то в столице какая-то чертовщина творится, то едва ли не с того света лезут. Однажды солдат был серьёзно ранен, но его чудом удалось спасти. Только с тех пор стало у него сердце пошаливать, да нешуточно. А тот и без того рано постарел на беспокойной службе, а жить ему хотелось, да ещё как...Вот и скажи он однажды это другу-технику. Тот маялся-маялся, говорил-говорил, мол если бы я мог! я только по железу... А потом взял, да в одну безлунную грозовую ночь, когда от ветра деревья падали и колокола сами собой звонили, смастерил часы, с прозрачным циферблатом, сквозь который можно было бесконечно смотреть на тончайшей работы механизм. На утро, когда усталый мастер крепко спал, к нему зашли его друзья, солдат и ещё один, мама говорила - волшебник. Мастера будить не стали, пригляделись к часам. Вот солдат смотрел-смотрел на них, тронул рукой узорные стрелки и сказал, мол вот бы сердце часами было, заботы - заводить не забывай, только и всего. Грустно вздохнул его друг-волшебник и ничего не смог с собой поделать, ведь желание было искренним, без умысла. Часть сердца солдата стала..ммм...частью механизма, его, сердца живая суть, стремительная ртуть - вот что теперь двигало механизмом и одновременно зависело от хода шестерёнок. Мастер на это лишь за голову схватился - что же вы наделали, я же заводного механизма к нему не пристроил. Покручинился, помаялся да и сделал - не поверишь - гирлянду-фонарики на четыре главных цвета, и пустил в них частичку какого-то огня. Уже не вспомнить, то ли молнию он тогда изловил и в провод засадил, то ли вовсе чудеса сотворились, а часы завести удалось. В Новый Год нужно зажигать эту гирлянду ровно так, чтобы огоньки в циферблате отражались, так часы на год и заводятся. И всё бы хорошо, вылечили сердце иваново, пусть и таким своеобразным способом. Но время шло, герои старели а в стране начались беспорядки на грани гражданской войны. И так страшно стало: а ну как убьют их всех, а часы заводить будет некому. И совершил тогда друг-волшебник ещё одно чудо: открыл технику путь в другой мир, чтобы тот с солдатом пошли туда и отдали часы и гирлянду тем, кому решат довериться. Те так и сделали, отдали вещи одной молодой паре, у которой вот-вот должен был родиться ребёнок, а гирлянду, как оказалось, потеряли при переходе между мирами. А с ними пошёл ещё один друг, поэт и шут, тот-то и нашёл гирлянду, кинулся было отдать, да только случилась беда. Шальная пуля разбила стекло и насмерть поразила волшебника. Портал стал закрываться, техник и солдат успели выскочить, а шута поволокло и вышвырнуло обратно, в Мир и Время, куда отдали часы. Насилу он тогда отыскал ту пару, отдал им гирлянду и объяснил, что нужно делать. Но и этим дело не кончилось. Много-много лет спустя грянула Великая Отечественная и дом, в котором хранились гирлянда и часы разбомбили. Часы вывезли, а вот гирлянду...её след теряется и всё очень запутано и непонятно, но, стало быть, раз я и моя семья живы, значит кто-то её зажигал и, должно быть, часы резонировали. А потом она попала в руки ко мне, от одного старика сказочного вида. И я обещала хранить её и не забывать зажигать её...а теперь она пропала без следа, и тот кто её украл, наверняка уже не здесь. И только ты можешь мне помочь...помоги, Коля, прошу!" - и Таня резко замолкла. Коля минуты две не мог и слова выговорить, только беззвучно открывал и закрывал рот. Потом, видимо подобрав подходящие слова, спросил: - "А зачем заводить эти часы, если солдата уже давно нет в живых?" - "Точно не известно, но считается, что работа часов привязана именно к тому моменту, когда они, наполнившись живой сутью, пошли, и получается, что если их хоть раз не завести, то прошлое изменится, и не известно - как, понимаешь?" - "Теперь понимаю. Живая суть привязана ко Времени как жемчуг к ткани: оторвёшь в одном месте - оторвётся везде." - "Именно. И я даже представить не могу, куда именно сиганул похититель с гирляндой. Ведь в этом мире воровать гирлянды смысла нет, значит он знал именно об этой и наверняка отправился в другой мир. Но как туда попасть, знаешь только ты!" - второй раз повторить слова просьбы Таня уже не смогла, но они так и повисли в теплом, еловом воздухе комнаты. Вспыхнувшие жёлтым, огоньки ёлочной гирлянды как-то жутковато замерцали в иссиня-чёрных глазах Коли, а рот его растянулся в широкой, коварно-белозубой улыбке - юноша хоть и был романтик и поэт, но пугать умел и любил. - "Ну, смотри, попасть туда есть три способа. Первый - открыть портал, но сделать это может только настоящий волшебник, вроде того, о котором ты мне рассказала. Второй способ надёжный, но очень опасный - ввести тому, кто хочет перейти в другой мир или время особый препарат под кодовым названием "Анестезия", который на определённое время делает человека нечувствительным к временным и пространственным границам, ставит его выше...Ну, как будто он идёт не внутри трубы тоннеля, а снаружи, по трубе, и видит куда больше: дыры в трубе, повороты, развилки...Третий способ - одновременно невероятно простой и сложный - просто переместиться...но! Для этого нужно не просто допускать существование других миров, вроде "ну есть и есть, не отрицаю",; нужно поверить в теорию...да вот хоть твоих Ёлочных Шаров так, чтоб тебя током изнутри прошибло от ощущения того, что твой мир - не один во Вселенной, и что тебе под силу взять и сигануть в другой." - Таня, кажется, только и ждала... - "А препарат ведь хранится там, где ты мне рассказывал? Давай тогда прямо сейчас и..." - "Подожди, я ведь сказал что этот способ опасен. Каждый мир окружает такое явление как Семь Небес, или Семисферье. Если портал или безоговорочная вера помогают преодолеть их безболезненно, то Анестезия осуществляет как бы насильственное перемещение между мирами. Последствия применения препарата сравнимы с последствиями принятия лёгкого химического наркотика - и простая аллергия, и общая слабость по возвращении, и ещё много всего того, о чём мы не знаем, ведь Анестезия со времени изобретения применялась лишь однажды и тот, кого перемещали, потом полгода лежал в больнице - так сильно его переплющило между сферами. Ты, Татьяна, не имеешь права так рисковать!" - жёстко закончил Коля, вставая с дивана. Таня вспылила и тоже вскочила: - "Я не имею права медлить! Я прошу тебя о помощи, а ты..." - "А я придумал как тебе помочь, Таня, не взрывайся и не смотри на меня так, как будто в пепел меня обратить хочешь: эдак-то помогать тебе некому будет." - Смягчился юноша, вновь улыбаясь и выходя в прихожую. - "Давай иди к себе, одевайся потеплее и раздобудь две вещи: что-нибудь, что напрямую было связано с гирляндой и что-нибудь парное: колечки какие-нибудь или монетки - что угодно. Давай, а я пойду говорить с твоей мамой." - С этими словами Коля мягко втолкнул подругу в квартиру и вошёл следом. Тут же на пороге кухни нарисовалась довольная Елизавета Григорьевна - мама Тани - друга своей дочери она любила как родного, а после одного случая, который Таня вспоминать не любила, а мама рассказывала каждому, кому ей случалось представить Колю, она доверяла безоговорочно. Вот и сейчас она, выслушав краткий рассказ о произошедшем громко, так чтоб все слышали, объявила: - "Забирай её куда угодно, только чтоб на праздник были оба здесь, с твоими родителями!" - и уже тише добавила - "Ей это пойдёт на пользу." Таня только вздохнула, выходя из комнаты. Тёплая кофта, лыжные лёгкие штаны, из под них торчат колготки - мороз крепчает, белая балаклава с открытым лицом и широким воротником, в руке болтается сумка через плечо, явно не пустая. Коля быстренько сбегал к себе, оделся, позвонил на работу отцу, не выдержав, сам расправил Тане в рукавах коротенького белого пальто шнурок, связывавший перчатки, ещё раз поблагодарил за доверие танину маму и легонько положив руку на плечо подруги, вышел с Таней на лестницу. На улице трещал мороз, а с неба, которое к ночи напрочь заволокло тучами, густо-густо летели крупные снежные хлопья. В розовато-апельсиновом свете старых фонарей и хвойно-белом новых кружащийся снег мерцал, преломлялся порой всеми цветами радуги и застилал глаза. Но ребята весело перемигнулись, встали чуть поодаль друг от друга, вывернули по-утиному и пошли топтать дорожку к трамвайной остановке, которой совсем не было видно за стеной такого снегопада, которого давно не помнят здешние места. За ними шёл один лишь человек и смеялся тихо-тихо, чтобы не спугнуть. И, чтобы не нарушать задуманного, человек перешел и пошёл след в след с несуществующим вездеходом. Когда заметённая на четверть остановка придвинулась вплотную, Коля крепко взял Таню за руку, вышел с ней на середину путей, с обоих сторон заслонённых заснеженными деревьями и опутанных проводами, свободной рукой достал из глубокого кармана просторной куртки фонарик, наставил его в непроглядную темноту путей и начала быстро-быстро нажимать на единственную кнопку. Яркий и резкий луч белоснежного с алыми прожилками моргающего света вонзился в снежную пущу и, где-то далеко-далеко, маленьким пятнышком от чего-то отразился. Пятнышко увеличивалось, начал нарастать какой-то шум, появился скрежет, земля задрожала. Таня всё всматривалась, всматривалась и опомнилась лишь тогда, когда Коля вдруг резко обхватил её руками и дёрнул в сторону, а уши наполнил оглушающий звон. Перед ребятами, слепя их светом новых фар, возвышался исходя паром и искрами старинный красно-жёлтый трамвай. Передняя дверь приветливо сложилась, пропуская пассажиров внутрь, а из-за стеклянной в царапинах дверцы друзьям весело махал рукой чудаковатого вида старичок в зелёной телогрейке под оранжевым жилетом водителя трамвая и синей шапочке, надвинутой до самых кустистых седых бровей, от которых начинался красный от мороза нос картошкой. Маленькие круглые глазки хитро поблёскивали в старческих морщинах, а мудрая улыбка не гасла, казалось, никогда, отчего Таня, немного пришедшая в себя, тоже заулыбалась. Коля о чём-то пошептался с водителем, пару раз нахмурился, кажется получил от старичка маленький выговор за что-то, потом как-то посветлел лицом и повёл Таню к ближайшим сиденьям, где сразу уселся позади неё и уже оттуда спросил: - "Ну давай, показывай, что взяла?"- Таня с готовностью сняла перчатки и запустила руку в сумку. Трамвай дёрнулся и необычайно быстро для такой старой конструкции набрал ход, отчего девушка едва не выронила из руки то, что достала. На ладони тускло поблёскивали сиреневато-лиловыми камушками два кольца-близнеца, а рядом, отражая оба колечка, лежал небольшой бутылочно-синий осколок правильной формы. - "А для чего это нужно, Коль?" - "Колечки... одно у тебя будет и одно - у меня, чтобы у тебя была привязка к этому миру. А это осколок гирлянды, верно? Осколок поможет тебе перенестись именно в тот мир и то время...да-да, время!, где окажется гирлянда, поняла? Ну, вот и хорошо. А теперь - спи, приедем ещё не скоро, а потом у тебя будут сутки на всё про всё." - и замолчал, бережно зажав в руке одно из колечек. Таня надела на палец второе колечко, заложила под серебряный обруч осколок, натянула перчатку и отвернулась к окну. Там, за причудливыми колосками узоров, простиралась еловая тьма. Фонари попадались редко, будто они и не в Центр ехали, деревья реже не становились, а даже наоборот, из двух рядов часто растущих елей превратились в целую снежную пущу. Потом вдруг замелькали какие-то огни, и округлые узоры на старом-престаром стекле в преломлении белого света стали казаться большими прозрачными шарами. Вот шары закружились перед глазами, перестроились, снова закружились, вот один пронёсся перед самыми глазами и вдруг вырос до размеров...пожалуй, целой планеты. А вон тот, другой, замерцал друг на четыре знакомых цвета.....Вспышка поразила сознание, глаза под отяжелевшими веками широко распахнулись, а губы сами прошептали:

Верю

И в тот же миг круговерть шаров и проводов рванулась навстречу. Сияющая сферами тьма вдруг стала неровной, и как будто колючей. Резко пахнуло в лицо хвоей и Таня...