Гордая птичка Снегирь

– Вы, Марк Анатольевич, не пугайтесь, но в квартире вас ждёт сюрприз, – нервно хихикая, сообщила по телефону Тася. – Приятный! Киршбаум насторожился. Сюрпризов он не любил, резонно считая: всё, что непредсказуемо и внезапно, приятным быть не может по определению. Марк Киршбаум побаивался нежданных нервных потрясений, но ценил яркие эмоции. Он просчитывал и планировал в своей жизни всё до мелочей и был при этом романтиком. Расчётливым и предусмотрительным романтиком – так тоже бывает, пусть и редко. В чём это выражалось? Ну, например, если Марк Анатольевич отправлялся встречать рассвет, то непременно брал с собой тёплый свитер и термос горячего кофе. И если уж покупал картины для украшения дома и офиса, то выбирал творения молодых и малоизвестных живописцев, ибо они, как бы хороши ни были, стоили дёшево. Разглядывая пейзажи на стенах, он мечтал, как по прошествии многих лет их авторы сделаются мировыми знаменитостями, и его коллекция шедевров обретёт небывалую ценность. Правда, один из поступков Киршбаума всё же можно было назвать безрассудным. Впрочем… нет, ведь это нельзя было назвать поступком. Действия как такового не было, не было даже слов, произнесённых вслух. Но что слова – пустая оболочка чувств! Сами чувства Марк пытался скрыть не только от окружающих, но и от себя самого. Да, Марк влюбился: нежно, страстно и… безнадёжно. В мужчину. В своего подчинённого. Гетеросексуальность предмета его обожания виделась ему бесспорной и основательной – у дизайнера Романа Снегирёва были жена и сын. Киршбаум пытался справиться с болезненным и неудобным чувством по принципу «с глаз долой, из сердца вон». Уволить работника ни за что – это было бы нечестно. Марк придумал, как ему казалось, отличную схему: всех дизайнеров перевёл на удалёнку. Заодно и на арендной плате сэкономил! Однако в случае со Снегирёвым это не помогло. Марк постоянно натыкался в офисе на Романа, отвлекающего досужей болтовнёй менеджера Тасю и главного бухгалтера Ленусю от их прямых обязанностей. При этом свою работу Снегирёв выполнял усердно и в срок. Трудился, видимо, по ночам, а утром приходил в «Семафор», как на почётное дежурство, – такой неотразимый в своём классическом костюме и белой рубашке, с плиткой шоколада для «девочек» и неизменной флешкой. И всегда, как нарочно, садился именно таким неловким образом, что Киршбауму, чтобы попасть в собственный кабинет, приходилось перешагивать через его ноги. Марк смущался и возбуждался. Злился. Точнее, только делал вид, что зол на весь мир, скрывая за маской требовательного и немного склочного начальника свою истинную трепетную натуру. Долго скрывать не получилось – Тася и Ленуся догадались о характере его тайного интереса к дизайнеру. Сердобольные женщины пожалели несчастного босса, страдающего от неразделённой любви, и даже поделились с ним по-братски остатками принесённого Снегирёвым шоколада. Киршбаум преодолел желание умыкнуть обёртку от сладкой плитки и спрятать в какой-нибудь толстой книжке на память – это вышло бы совсем уж по-детски. Однако очень важную для себя вещь в тот день он сделал: с обеих женщин взял страшную клятву, что они ни при каких условиях не расскажут Снегирёву о том, что он, Марк Анатольевич Киршбаум, без ума от него, да и вообще об ориентации босса будут помалкивать. Клятва была оформлена на листе бумаги формата А4 и завизирована подписями всех троих участников заговора и большой круглой печатью. Его сотрудницы держали слово крепко – обещание не было нарушено. В середине декабря Киршбаум отправился на десятидневный фестиваль рекламы. Было у него острое желание взять с собой Снегирёва под предлогом приобретения ценным работником полезных новых знаний. Прикинул, что вдали от дома он мог бы попробовать порасшатывать его гетеросексуальность – вдруг бы повезло. Марк попросил Тасю аккуратно выпытать у Романа, как бы тот отнёсся к поездке. Она закинула удочку и получила в ответ категоричное «нет» – без вариантов, без никаких «а если подумать». У него какие-то семейные проблемы образовались, не до пустяков. И Киршбаум поехал один. Надеялся не только узнать что-либо дельное на семинарских занятиях и раздать визитки потенциальным новым клиентам, но и попросту развеяться. И если с первым и вторым пунктами плана всё обстояло неплохо, то последний попросту провалился. Отдохнуть как следует не удалось, склеить какого-нибудь податливого на лёгкую интрижку паренька – тем более. Ни о каком «курортном» романе не могло идти речи, ведь все его мысли целиком и полностью занимал Роман – единственный и неповторимый – Снегирёв. О Снегирёве оставалось только мечтать, чем Киршбаум и был занят всю обратную дорогу – сначала в поезде, затем в такси. Звонок Таси прервал его сладкие грёзы, а сообщение о сюрпризе вместо того, чтобы обрадовать, встревожило неимоверно. Картинки мелькали в его мозгу одна ужаснее другой: потоп, пожар, ремонт. Да, скорее всего, ремонт, сделанный, чтобы скрыть последствия пожара и потопа. Тася назвала сюрприз приятным – да, обычно люди приходят в восторг, когда им демонстрируют свежие обои на стенах. Но Киршбаум был не из тех, кто ждёт перемен. – Доброй ночи, Вера Юрьевна! – Марк церемонным полупоклоном поприветствовал начальницу домовой охраны, самолично в этот раз дежурившую в его подъезде. – Снова сутки неотлучно на боевом посту? Устали? – Есть немного, – вздохнула женщина. – Ничего, Марк Анатольевич, скоро сменюсь – отдохну. Да и днём я себе перерыв устраивала: по магазинам с дочкой бегала, а сына старшего попросила вместо себя подежурить. Ох, не знала я, что он тут такой цирк устроит… – Цирк? – растерянно переспросил Киршбаум. – Угу. Артист! Вы, кстати, посмотрите там, у себя в квартире. Если что не так – дверь захлопните и мчитесь ко мне, будем звонить в полицию. – Куда? – ахнул Марк. – Так там… не ремонт, а всё гораздо хуже? – Кто его знает – может, и ремонт, – развела руками Вера Юрьевна. Дверь отпирал Киршбаум с опаской. Запахов гари или масляной краски не чувствовалось – значит, не пожар и не ремонт, это немного успокаивало. Витал в воздухе умопомрачительный аромат какой-то домашней еды. Он подумал: от соседей, наверное. Не пожар, не ремонт. Ограбление, значит? Охранница велела запирать дверь и вызывать полицию – неужели преступник находится там, внутри?.. Положив ключ на тумбочку в прихожей, Киршбаум заметил, что рядом лежит точно такой же. Тот самый дубликат, что он перед отъездом оставил Тасе, чтобы передала его, как обычно в подобных случаях, уборщице Валечке – та всегда была рада подработке. Получается – Валя здесь? А едой пахло всё-таки с его кухни! Валечка, конечно, не раз забивала продуктами холодильник по его просьбе, однако никогда не готовила здесь. Киршбаум ещё раз посмотрел на два одинаковых ключа, а потом уставился на пол, где стояла пара ботинок. Обувь была не на Валечкину маленькую ножку и по фасону явно мужская. Всё-таки грабитель? Грабитель, приготовивший ужин? Как-то не вяжется одно с другим… Ботинки показались очень знакомыми. Не они ли были на тех ногах, о которые Киршбаум вечно спотыкался, пытаясь войти в свой рабочий кабинет? Марк шагнул в гостиную и замер от поразившего и умилившего его зрелища. – Вот уж действительно – всем сюрпризам сюрприз, – пробормотал он. Как в мультике: «Лучший мой подарочек – это ты…» На ворсистом ковре под наряженной синтетической ёлкой спал, уютно завернувшись в плед и пристроив под голову вместо подушки валик из собственной зимней куртки, дизайнер Снегирёв. Попалась, птичка… Или это сам Марк Анатольевич Киршбаум попался в хитро расставленные сети? – Что же мне с тобой делать, птичка моя? – прошептал он, присев на пол рядом со спящим. – Любить, – выдохнул Роман, внезапно обняв его и притянув к себе. Наверное, Снегирёв сделал это машинально, во сне. Киршбаум подумал: не принимает ли тот его за кого-то другого. За жену, например. Но тут же услышал слова, о каких не смел и мечтать: – Ты мне снова снишься, Марк, радость моя вишнёвая. Какой хороший сон… …Снег сыпал и сыпал, словно из громадного мешка, прохудившегося у кого-то там на небесах, превращая городские газоны в сугробы, а дороги делая непроезжими. Они брели пешком – рядом. Могли бы держаться за руки, но не делали этого. Не из-за боязни досужих сплетен, а потому что у Снегирёва руки были заняты – он тащил на своих могучих плечах сразу три комплекта лыж. Павлик, отпущенный родителями на всё воскресенье к «папе Роме и дяде Марку» весело скакал впереди. Киршбаум слегка нервничал при мысли о бескрайней лыжной трассе среди сосен и особенно о так радующей мальчишку снежной горке с «почти настоящим» трамплином. Если бы не Снегирёв, ни за что бы не согласился на эту авантюру. Хотя… белое безмолвие простирающегося впереди широкого поля и синеющий на горизонте лес, до которого предстояло добраться, преодолев скованный льдом ручей, – всё это выглядело так заманчиво, так романтично. За спиной у него был рюкзак с пледом, бутербродами, мандаринами и двумя термосами: со сладким чаем для Павлика и глинтвейном для них самих. На краю поля их поджидала уже нацепившая лыжи на ноги Тася, с ней был мужчина в красно-синей куртке. – Здравствуйте! – улыбнулся он. – Марку Анатольевичу – поклон от мамы. А вы… Ой, это вы? – Наверное, я, – Снегирёв растерялся от такого внимания. – Вы меня не узнаёте? – А должен? – Да, это непросто, вы же моего лица тогда не видели. И Снегирёв вспомнил, где он слышал этот хрипловатый голос. – Медведь! – Нет, у нас с матерью разные фамилии – я по отцу Зябликов. – Я, собственно, не про фамилию… – А, ясно! В театре работаю, а в тот раз мама попросила её подменить, я и заскочил в перерыве между двумя спектаклями, не переодеваясь. Ох, помню: был безумный день! Детские ёлки одна за другой, мама с её просьбой… Отругала меня потом: цирк, зоопарк, всех жильцов перепугал своей медвежьей мордой! А вечером было очень важное для меня выступление. – Главная роль? – включился в разговор Киршбаум, начиная уже немного ревновать. Надо же, какой общительный актёр! – Нет, роль обычная – Добчинский в «Ревизоре». А вот зритель один там был самый для меня главный, – он с нескрываемой нежностью посмотрел на зардевшуюся Тасю. – Значит, состоялось в тот вечер свидание? – порадовался за неё Снегирёв. – Состоялось! – хвастливо произнесла Тася. – С продолжением? – А то! По сей день так и продолжается. – А у нас тоже! – похвалился Киршбаум, повисая на шее наконец-то свалившего на снег кучу лыж Снегирёва, – состоялось. И продолжается. По сей день.