На краю

Когда Эрвин взлетел на стену, в лицо сразу ударил ветер, взметнул плащ за спиной, встрепал волосы, заставил прищуриться. Вместе с ветром в глаза брызнуло закатное солнце. Позади, под спокойной, защищающей Розой, мир уже спал в бархатной синеватой тени, но наверху, на стене, было ещё светло. Великое светило, клонясь к горизонту, озаряло утерянные земли, расчерчивая пламенем заброшенные поля, одичавшие сады, одряхлевшие постройки, а дальше — ныне чужие долины и леса, утопающие в золотистом тумане. На краю стены, свесив ноги вниз, закутавшись в крылатый плащ, сидела понурая фигурка. На фоне монументальных стен Леви всегда казался Эрвину даже меньше, чем был на самом деле. Рядом с капитаном на камнях лежали потёртые, окровавленные нашивки, срезанные сегодня с курток отряда особого назначения. Отряда, убитого бессмысленно — потому что экспедиция почти ничего не дала, оказалась провальной. И Леви сидел здесь в одиночестве, безмолвно прощаясь с ними. Эрвин не мог даже предположить, насколько тяжело ему приходится. Леви всегда был сильным. По крайней мере, казался сильным. Был дерзким, наглым, а его решимости и целеустремлённости хватило бы на весь Разведотряд с лихвой. Но иногда он словно ломался, уходил туда, где никто не увидит, взбирался повыше — на крышу штаба, на сени в конюшнях, на ветви дерева в роще, и сидел там, наедине со своими мыслями, терзаясь чувством вины, утраты, беспомощного разочарования в собственных силах. Эрвин старался не упускать такие моменты, быть рядом, потому что знал — сильнейшему воину человечества больше, чем кому бы то ни было, нужна поддержка. Чуть помедлив, он сделал шаг в сторону ссутулившегося на другом краю стены человечка. — Как ты меня нашёл? — хрипло, надтреснуто спросил Леви, не оборачиваясь. Рука дрогнула, словно он хотел схватить разложенные на камнях нашивки, спрятать их — но передумал, опустил ладони себе на колени. — Майк сказал, ты уехал в сторону Розы, — просто пояснил Эрвин, подходя. — Сказал, что ты пах слезами. — Я не плачу, — грубо отрезал Леви. Его голос был резок и твёрд, а плечи под плащом напряглись ещё больше. Он словно сжался, желая исчезнуть, сбежать от проницательности сослуживцев. — Значит, ты пах непролитыми слезами, — произнёс Эрвин как можно более успокаивающим, умиротворяющим тоном. — Они всегда внутри. Даже у самых сильных. Подойдя, он опустился на край стены и уселся рядом, как можно ближе. Слегка коснулся рукавом куртки, словно бы ненароком, не навязываясь, давая выбрать самому. Леви выбрал — придвинулся вплотную, прижавшись худым крепким плечом, позволяя почувствовать свою напряжённую дрожь. — Я не смог, — сказал он сухо, неопределённо. Надолго замолчал. Эрвин тоже молчал, позволяя собраться с мыслями, раскрыться, высказаться. Леви терпеть не мог, когда из него что-то вытягивали силой, только огрызался и замыкался глубже. Но если на него не давили — приоткрывал свою душу, словно речной моллюск — створки раковины, пропуская внутрь, позволяя увидеть то мягкое, уязвимое, беззащитное, что сокрыто в глубине. И тогда его прорывало, и он говорил, говорил, говорил — словно отрывался за все обычные дни сдержанной немногословности. — Я не смог ответить её отцу, — наконец, произнёс Леви. — Отцу Петры. Просто шёл и молчал, как глухой, как немой… Как ты, Эрвин. Ты всегда возвращаешься с экспедиций с таким видом, будто не слышишь, что тебе кричат из толпы. Я всегда понимал, почему. Нет смысла тратить нервы на ничего не смыслящих пустобрехов. Переубеждать каждого дурака — жизни не хватит. Но сегодня я… Я просто не нашёл в себе сил сказать ему. Он мне трепал про то, что Петре рано замуж, а у меня перед глазами её мёртвое лицо стояло. Я нёс за них ответственность, Эрвин. Это моя вина, что их всех размазала та тварь. Я… Я… Не знаю, что должен был сделать, но я опять налажал. Сделал всё неправильно. — Ты ни в чём не виноват, — твёрдо возразил Эрвин, коснувшись его холодных пальцев. Леви отвёл руку, поёжился. — Ты выполнял мои приказы. И они выполняли мои приказы. Слышишь, Леви? Это я приказал им защищать Эрена. В их смерти виноват только я. — Ни в чём ты не… — начал Леви глухо, но замолк, тряхнул чёлкой. — Эрвин, ты делаешь то, что должен. Строишь планы, прорабатываешь стратегии. Но ты никому не приказываешь умирать. Ты никогда не говоришь: «идите и сдохните», потому что веришь в ребят, потому что надеешься, что они справятся, одолеют, выживут. Как в шахматах: ты просто решаешь, какая фигура на какой клетке стоит в твоём строю. Это не значит, что ты с готовностью дозволишь пожрать всех пешек — ты рассчитываешь, что любая из них может по стечению обстоятельств завалить вражеского офицера или даже короля. Просто обстоятельства в игре обычно таковы, что фигуры противника оказываются сильнее твоих благодаря своей непредсказуемости. Но это не значит, что ты виноват в том, что твои фигуры съедают, Эрвин. Твоя партия ещё не проиграна, и ты прекрасно блефуешь, заставляя всех вокруг верить, будто ты знаешь, что делаешь. — Хмм, — Эрвин невесело усмехнулся, дёрнув уголком рта. — И мой блеф так заметен? — Только тем, кто близко стоит, — Леви впервые поднял на него глаза. Большие и пустые, с нервно дрожащими зрачками. — Не говори, что я не виноват в их смерти. Твоя вина принадлежит тебе, моя — только мне. И мой отряд — на моей совести. Я завтра соберу их личные вещи, с утра занесу семьям. До отъезда в Стохесс успею, не переживай. — У тебя нога сломана, — возразил Эрвин мягко. — Я уже поручил это дело Хеннингу и Рене. Просто отдашь им нашивки. Или я могу передать. Если позволишь. Леви отвернулся, упрямо качнул головой. — Я сам, — сипло проговорил он. — Срать на ногу. Это мой отряд. Я был за них в ответе. Я не стану прятаться за чужие спины только потому, что мне тошно. Сейчас всей разведке херово, я знаю. Нечего меня выделять, Эрвин. И носиться со мной, как с куклой, не смей. Эрвин кратко вздохнул, не находя слов для возражений. Иногда Леви решал, что должен что-то сделать, и это могло превратиться в одержимость, если он не достигал желаемого. Сейчас был один из таких случаев. — Ты знал, что Петра влюблена в меня? — внезапно спросил Леви, глядя вдаль. Голос звучал надломленно. — Вернее… Была влюблена. — Знал, — просто подтвердил Смит. — Только слепой бы не заметил, как она на тебя смотрела. Леви скрипнул зубами, стиснул кулаки. — Она была такой милой, Эрвин. Такой молоденькой. Что вообще ей могло понравиться в таком отморозке, как я?! Стой, не отвечай. Это риторический вопрос. Нехрен меня нахваливать. Я по колено в крови, Эрвин. И вовсе не похож на надёжного человека, с которым хочется создать семью. Знаешь, я всего раз накрыл Петру плащом, когда она уснула за столом. Это всё. И с тех пор она с меня глаз не сводила, пыталась услужить всячески. А этот кретин Оруо ревновал. Даже думал, что, подражая мне, сможет ей понравиться. Идиот. Но голос у него был что надо. Ребята пели иногда вечерами, коротали время. Я-то спать уходил, но их всё равно слышал. У Оруо был славный баритон. Сильный, чистый. У Эрда голос повыше, но пел он легче, более плавно. В разговорах молчун был, а петь — пожалуйста. А Гюнтер вовсе не пел. И знаешь… ведь паршивее всего — то, как поступил этот Йегер. Они умерли, чтобы дать ему уйти. Задерживали титаншу до последнего вздоха, чтобы он смог сбежать. А он, блядь, вернулся, нарушил приказ. Как будто наплевал на жертвы моих ребят. Одним дебильным поступком растоптал то, за что они отдали жизни. Да ещё и проиграл. Ты уверен, что он нам нужен? Может, не будем рисковать в Стохессе, просто отдадим его суду? — Нет, — мягко возразил Эрвин. — И обещай, что не станешь винить Эрена в смерти своего отряда. Ты ведь и без меня понимаешь, что он не виноват. Они сами приняли решение, согласно моему приказу. То, что Эрен вернулся — лишь самонадеянное желание мести. Он ещё мальчишка, не оценил своих возможностей. Не кори его лишний раз. И полиции я его не отдам. Он нам нужен, Леви. И ты это знаешь. Леви раздражённо цыкнул. — Не знаю только, — не оборачиваясь, произнёс он, — что тебе в этом Йегере так ценно — его способность превращаться в титана, или же дверь шиганшинского подвала, на которую он может указать. — И то и другое, полагаю, — помолчав, ответил Эрвин. Отчасти это было правдой. Но в первую очередь, разумеется, его пленял ключ, висящий на шее мальчишки. Ключ от сути всего мироздания, ключ от украденной истины, ключ от свободы. Леви вздохнул, опустил взгляд на свои колени, всматриваясь в одному ему видную точку. — Леви, — Эрвин осторожно, ненавязчиво приобнял капитана одной рукой, прижимая к себе. Тот не сопротивлялся. — Мне жаль твоих ребят. Правда жаль. Они столько лет были с тобой, ты сам выбрал их… За эти годы у тебя под началом умерли всего двое — в то время, как другие отряды после каждой экспедиции нуждаются в пополнении. Ты хорошо заботился о них, слышишь? — Не уберёг, — прохрипел Леви, продолжая пялиться на свои колени. Его пальцы дрожали, и он, не сумев совладать с тремором, стиснул кулаки. — Я никого не уберёг, Эрвин. Никого за всю жизнь. И я никогда не был рядом, пока умирали те, кто мне дорог. Мать умерла, пока я бегал за врачом, а врача я даже не смог привести, потому что он отказался помочь бесплатно. Изабель и Фарлана сожрали, пока я гонялся за тобой под дождём. Теперь вот мой отряд размазала гигантская тварь, пока я… я… Я всегда прихожу слишком поздно, Эрвин. Знаешь, даже мужик, который научил меня держать нож — я думаю, он уже умер, кто-то пырнул его пьяного под рёбра, а я опять был далеко… Он меня бросил, но он заменял мне отца — сколько — пять, десять лет? Под землёй календари не в чести, там люди просто существуют, и не важно, идёт время или стоит. Только щёлкают день за днём, приближая каждого к смерти. Когда ты умрёшь, Эрвин, меня тоже не будет рядом. Такой вот я мерзавец. Всегда занят какой-то хренью, пока умирают, те, кто мне дорог. — Я тебя тоже люблю, — уловив грубоватое, своеобразное признание, ответил Эрвин и, коснувшись щеки Леви свободной рукой, бережно приподнял его лицо и мягко, осторожно поцеловал прохладные, обветренные губы. Леви вздрогнул, но не уклонился. Впрочем, и на поцелуй не ответил — продолжал сидеть, как неживой, и удивлённо приоткрытый рот, словно выплавленный из воска, был неподвижен. У поцелуя был привкус горечи, запах пепла от погребальных костров, хотя сожжение тех немногих, чьи тела всё же удалось вернуть из-за стен, намечено было на завтрашнюю ночь. Ощутив холодность и безответность, Эрвин виновато отстранился. — Прости, — прошептал он, смотря на лицо перед собой — такое хрупкое, маленькое, окрашенное пламенем заката. Брови Леви были скорбно сведены и нахмурены, глаза — закрыты, и ресницы тихонько подрагивали. — Нет, — произнёс он, не размыкая век. — Продолжай. Мне это сейчас нужно. Правда нужно. Эрвин снова прижался к его рту, и на сей раз холодные губы открылись навстречу с таким отчаянием, словно Леви неделю шёл по пустыне, изнемогая от жажды, а Эрвин был холодным, чистейшим источником. Целовал как-то робко, бережно, почти целомудренно. — Хочу забыть этот грёбаный день, — прошептал Леви, когда их губы разомкнулись. Сгрёб лежащие рядом нашивки, убрал их в нагрудный карман. Решительно потянулся к ремням на бедре командора, ловко расстегнул пряжку. — Ты уверен? — спросил Эрвин. Заниматься любовью сегодня, когда столько человек было убито, казалось ему кощунством, непочтением по отношению к павшим товарищам. — Уверен, — сказал Леви сдавленно. — Хочу забыть их мёртвые лица. Но для этого мне придётся либо броситься с Розы вниз, либо… либо просто затрахай меня до беспамятства. Эрвин хотел сказать, что не может, что это неправильно и неучтиво, что пир на могилах умерших — святотатство. Но рука Леви, скользнув по его бедру, легла на промежность, и он шумно втянул воздух разинутым ртом, вмиг теряя все доводы. — Пожалуйста, — повторил Леви. Не дожидаясь ответа, стянул с себя куртку и принялся быстро, привычно расстёгивать пряжки, вытягивать ремни, сбрасывая амуницию с плеч. Отодвинул в сторону массивные ножны с прикреплёнными газовыми баллонами, аккуратно примостил рядом турбину с катушками. — Мне правда нужно отвлечься от этого дерьма, Эрвин. И тебе тоже, по глазам вижу. Ты должен быть готов выступить завтра перед главнокомандующим и его столичными прихвостнями. А чтобы собраться с мыслями — сперва нужно проветрить голову. Твои слова. Эрвин усмехнулся, обернулся, осматривая поверхность бесконечно протяжённой стены, утекающей к горизонту. Этот кусок Розы мало кому мог понадобиться в такой час. Гарнизон сидел в укрепрайонах, а не патрулировал нескончаемые километры могучей линии обороны. — А если нас увидят? — всё же спросил он. Леви, одной рукой вцепившись в его плечи, другой опершись о бедро, одним быстрым, плавным движением пересел на колени Эрвина, спиной к солнцу, почти что повиснув над пропастью, упираясь коленями в край стены и держась за своего командора, как за последнюю опору. — Не увидят, — ответил он тихо, смотря сверху вниз, и его тёмные радужки заискрились от адреналина. — Здесь только мы и ветер. Не дав Эрвину выразить сомнения или опасения, Леви снова поцеловал его, на этот раз немного грубее, более прерывисто — в один уголок рта, в другой, и примкнул к губам, прихватил нижнюю, придерживая зубами и поглаживая кончиком языка. Зрачки Леви расширились в его собственной тени; он напоминал сейчас демона из старой книги — резко очерченный золотом солнечных лучей, прекрасный, порочный и полный отчаяния. Он выглядел настолько соблазнительно, что в паху Эрвина, вопреки доводам здравого смысла, начало твердеть. Да и не могло не встать на такую завораживающую картину, на этот развратный взгляд чуть свысока. Таким взглядом Леви вытачивал ему стояк даже на важных совещаниях — именно поэтому Эрвин не брал капитана с собой на заседания, а если и брал — просил сидеть в стороне, в уголке, и старался не смотреть в его сторону — слишком опасно. Он запустил руки под плащ Леви, обхватывая, чтобы не свалился, провёл ладонями по гибкому, подрагивающему от напряжения стану, остановился на острых, растопыренных, как крылья, лопатках, успокаивающе поглаживая. Леви вцепился в него, как сам не свой, ткнулся лбом в плечо, заёрзал на коленях, притёрся, заскрёб пальцами по широкой спине, сгребая складками плотную ткань плаща. — Забери меня отсюда, Эрвин, — лихорадочно зашептал он, впиваясь пальцами, даже сквозь одежду оставляя отметины. — Подальше от этого мира, от смертей, боли, крови. Забери туда, где нет ни титанов, ни мертвецов, ни сломанных стен. Туда, где только небо и твои глаза. — Да ты сегодня романтик, — улыбнулся в его щёку Эрвин, прижимая крепче, одной ладонью скользя ниже по выпирающим позвонкам. — Мне нравится, когда ты так красиво выражаешься. — Иди в жопу, — буркнул Леви, явно смутившись, и снова потёрся о его промежность. — А вот это грубо, но примерно туда и лежит мой маршрут, — ухмыльнулся Эрвин. Добравшись до края брюк Леви, он осторожно запустил под него пальцы, скользнул между напряжённых ягодиц. Леви задохнулся и грязно выругался, прикусив его ключицу сквозь рубашку. Соскользнув руками со спины Эрвина, втиснул ладони между их телами, нащупывая ремень командорских брюк, цепляя ловкими пальцами пряжку. Эрвин, ухватив его крепче, вздрогнул. — Давай хотя бы отползём от края, — предложил он. — Как-то мне не улыбается сверзиться вниз без УПМ и с голым членом. Леви вскинул голову, на губах играла опасная, острая, как лезвие бритвы, улыбка. Улыбка нездоровая — не знай Эрвин этого человека, как облупленного, испугался бы сейчас, решив, что тот задумал сбросить его вниз, или, чего доброго, сброситься вдвоём. — А мне нравится, — прошептал Леви ему на ухо. Быстрые пальцы расстегнули ремень на брюках, вытащили пуговицу, кратко прожужжали молнией ширинки и, скользнув под бельё, бесцеремонно ухватили уже окрепшую плоть. — Мм. Тебе, вижу, тоже. Эрвин протестующе выдохнул, попытавшись отползти назад, но Леви стиснул пальцы на члене почти до боли, держал крепко, не позволяя отстраниться. — А я всегда замечал, — произнёс он слегка насмешливо, пальцами второй руки оглаживая гладкую, покрасневшую головку. — Видел, как тебе нравится опасность. Ты любишь ходить по краю, Эрвин. Не отпирайся. В бою за стеной, когда секунда — и тебя сожрут. Ты тянешь до последнего, тебе скучно просто отхватить кусок шеи этим тварям; сперва ты почти попадёшься, проскачешь у них под ладонью, отрубишь пальцы — и только потом взлетишь, чтобы прикончить. Ты охуительно суицидален, командор. Меня это бесит, потому что я не всегда рядом. А тебя это заводит, правда же? Тебе нравится находиться на грани, играть с собственной жизнью, играть со смертью, находиться где-то посередине, на самом краю. Как мы сейчас. Я не прав? — Угх… Нет, — морщась от почти болезненного наслаждения, произнёс Эрвин. Хватка Леви на его члене ослабла, шершавая от мозолей ладонь принялась неспешно водить вверх-вниз, мягко очерчивая пальцами выступающие прожилки вен. — Ты не прав. Я… никогда не рискую понапрасну. Просто делаю, что должен. Иногда почти попадаюсь, но это не значит, что я… Мнннх… Это не значит, что я умышленно ищу возможность рискнуть собой или… мм… получаю от этого удовольствие. — Разве? — Леви оскалился хищно, словно дикий зверь, но движения его рук остались по-прежнему плавными и неторопливыми. Так и хотелось толкнуться вперёд, в этот кулак, но Эрвин опасался, что тогда центр тяжести сместится, Леви перевесит, и они оба свалятся вниз. — Вечно скачешь к титанам ближе, чем нужно, стоишь ближе, чем следует… Даже не ври мне, Эрвин Смит. Тебя возбуждает дыхание смерти. — Не…правда. — О? Неправда? Ты и себя в этом убедил? — Леви склонился к его уху, обжигая судорожно-жарким шёпотом. — А что насчёт Закклая и столичных свиней? Ты и перед ними ходишь по кромке, Эрвин. Твой план каждый раз висит на волоске. Готов поспорить, ты и завтра выкинешь какую-то штуку, за которую на тебя направят ружьё или, чего доброго, накинут петлю на шею.  — Обсудим это вечером, — нетерпеливо стиснув в ладонях крепкую, маленькую задницу, попросил Эрвин. Леви самозабвенно зацеловал его скулу, облизал чувствительную кожу под ухом. — А сейчас давай уже отодвинемся хоть немного от края. Последнее, чего я хочу — чтобы ты свалился вниз. Леви приподнялся на коленях, посмотрел на него свысока, тяжело вздохнул и с неохотой слез с тёплых командорских бёдер.  — Тебя в кадетке должны были учить держать равновесие, разве нет? — раздражённо вопросил он, расстёгивая плащ. Стянув накидку с плеч, расстелил на каменной поверхности стены позади себя и с призывной ухмылкой откинулся на неё; его левый сапог всё ещё свисал с края стены, а на пуговицах рубашки и влажных губах блестело пламя солнца. Он выглядел настолько прекрасно, развратно и притягательно, что Эрвин потерял последние сомнения, подаваемые здравым смыслом. Отодвинувшись от края, скребнув ножнами по камням, он принялся торопливо возиться с ремнями на бёдрах и поясе. Леви следил за ним с томным вожделением и неспешно расстёгивал свою рубашку пуговка за пуговкой, медленно, словно пытаясь загипнотизировать. Отстегнув ножны и избавившись от привода, Эрвин стянул ремни на бёдра и приспустил брюки.  — Не раздевайся, — повелел Леви, наблюдая за ним. — Я люблю тебя в форме. Эрвин отчего-то почувствовал, как к щекам прилила кровь — а может, виной тому были тёплые лучи закатного солнца. Расстегнув свой плащ, он сложил его и предложил Леви в качестве подушки. Тот охотно принял предложенное — лежать затылком на каменной поверхности едва ли было комфортно. Разместив свёрнутый плащ под головой, Леви откинулся на него и довольно сощурился, стягивая с шеи платок. Поднял правую ногу, командно кивнул на неё — разувай. Эрвин с готовностью взялся за потёртый сапог, потянул за пятку, легко и привычно стаскивая с изящно вскинутой ноги. Отставив в сторону, аккуратно коснулся левого колена.  — Как твоя травма?  — Забинтовали, — Леви поморщился, вспоминая о неприятном инциденте. — Не бойся, не развалюсь. С месяцок покостыляю — и буду как новенький. Продолжай. Опершись о стену под собой, он задрал вторую ногу — чуть неловко, словно боясь двинуть ей лишний раз. Получив разрешение, Эрвин коснулся сапога бережно и аккуратно, потянул вниз плавно, медленно. Леви стиснул зубы, но не произнёс ни слова.  — И зачем ты вообще сюда попёрся с переломом? — покачав головой, спросил Эрвин, продолжая неспешно стаскивать сапог. — В вашем замке, что ли, негде посидеть было?  — В замке этот дебильный Йегер, — процедил Леви сквозь сжатые зубы. — И больше никого. Как думаешь, чем бы он занялся? Не иначе, как выносил бы мне мозги.  — Так послал бы его мыть коридоры, — фыркнул Эрвин, наконец, стянув сапог, и поставил его рядом с первым. — Или конюшню чистить. У тебя на уборку всегда фантазия работает.  — Чистить конюшню? После этой херовой экспедиции? — Леви помрачнел. — Даже я не такой тиран.  — Прости, — Эрвин подхватил его забинтованную ногу под коленом и нежно, осторожно поцеловал подушечку ступни. Пальцы капитана дрогнули и поджались, он зашипел и попытался отвести колено в сторону, но не смог — Смит держал крепко.  — Эй! Пусти, там грязно.  — Ты не бываешь грязным, — возразил Эрвин, краткими, бережными поцелуями проходясь по тонким бледным пальцам его ноги. — Для меня ты всегда чистый, Леви. Не отводя взгляда от лежащего под ним тела, он втянул в рот аккуратный, прохладный мизинец, медленно провёл по нему тёплым языком. Леви изумлённо выдохнул, его глаза расширились, и он расслабился, наблюдая, всецело доверяясь. Эрвин, не выпуская его мизинец изо рта и неспешно посасывая, прошёлся пальцами по узкой стопе, подцепляя перехватывающую ленту, ослабляя держащий её ремень. Отстранившись, аккуратно и осторожно стянул её со стопы. Провёл по подошве носом, прикоснулся губами к натёртой коже.  — Твою ж мать, — зачарованно произнёс Леви, не отводя от него завороженного взгляда. В переводе с его языка это означало: «Теперь можешь делать со мной всё, что угодно». Улыбнувшись, Эрвин нарочито медленно провёл языком по его ступне, обводя шершавые подушечки, и, облизав большой палец, обхватил его губами. Ощутил, как вздрогнули хрупкие фаланги, опустившись на мягкий, влажный язык.  — Если ты так продолжишь, я кончу без тебя, — прохрипел Леви.  — Ты сам сказал — нам нужно отвлечься и расслабиться, — подняв голову, насмешливо ответил Эрвин. — Так что лежи смирно и позволь мне делать то, что я хочу. Леви издал чуть слышный всхлип, видимо, означающий согласие. Эрвин, ещё раз поцеловав его стопу напоследок, осторожно опустил её на поверхность стены. Взял в руки вторую ногу, поднёс к лицу, ухватил зубами за краешек ремня и потянул, стаскивая.  — Не вздумай меня потом целовать этим ртом, — строго заметил Леви, но вид у него был крайне довольный. Эрвин хмыкнул в пятку, потянул сильнее, избавляя и вторую стопу от ремня. Поглаживая пяточное сухожилие, склонил голову и мягкими, лёгкими поцелуями покрыл внутреннюю косточку лодыжки и тонкую кожу с обеих сторон от неё. Целуя уже сквозь ткань брюк, неспешно поднялся к острому колену, продолжая массировать тёплыми пальцами свод стопы. Поднырнул под вскинутую ногу, завис над животом Леви и, пригнувшись, примкнул к нему губами в месте, где полы расстёгнутой рубашки расходились в стороны. Он почувствовал, как напряглись мышцы крепкого пресса, провёл носом по животу вверх, широко лизнул дрогнувший пупок и услышал над собой прерывистый вздох. Повёл языком по дорожке тёмных волосков, исчезающей под брюками.  — Хорош, Эрвин, — шире раздвигая бёдра, Леви снова всхлипнул. — Сними уже с меня чёртовы штаны.  — Как пожелаете, капитан, — усмехнулся Эрвин, легко вытолкнул пуговицу из петли и потянул за язычок молнии, расстёгивая ширинку. Леви выгнулся, опершись о здоровую ногу, приподнял бёдра над расстеленным плащом, позволяя стянуть с таза брюки вместе с ремнями и бельём. Возбуждённый член, взметнувшись, шлёпнулся о живот, и Леви издал краткий, полный облегчения стон.  — Я тут подумал над твоими словами, — неспешно, плавно стаскивая штанины с его бёдер, заметил Эрвин. — О том, что я, якобы, люблю рисковать, быть на волосок от смерти. Я всё же считаю, что ты не прав. Скорее, я просто не сознаю реальной опасности для меня. Не могу её трезво рассчитать и увидеть, потому что неверно просчитываю собственную ценность. Разведчики считают меня нужным и важным, а люди в городах ненавидят меня, как убийцу их братьев и сыновей. Сам себя я тоже не считаю незаменимым, скорее, просто очередной шестерёнкой механизма: умру я, и часовщик поставит на моё место другую деталь, и всё будет работать, как раньше. Но ты иногда так на меня смотришь, как будто нуждаешься во мне больше жизни. И я сам не понимаю, стою ли я чего-то в этом мире, имею ли ценность. Наверное, из-за этих сомнений и рискую иногда лишний раз. Вижу себя пустым местом — а по пустому месту титан не может двинуть ладонью. Леви свёл брови и с силой хлопнул его пяткой в грудь.  — Мы чем тут, по-твоему, занимаемся?! — грубо рявкнул он. — Пытаемся забыть всю эту хероту с титанами! А ты что?!  — Прости, — Эрвин словно опомнился, мотнул головой, отгоняя назойливые мысли. — Я просто хотел пояснить своё отношение к этому моменту. Чтобы ты знал, что я не…  — Я теперь знаю, что ты ещё больший кретин, чем кажешься, — Леви поддел пальцами ноги его подбородок, вынуждая поднять голову и ловя виноватый взгляд. — Ты такой умный, Эрвин, и такой тупой. Запомни: жизнь человека — единственное, что имеет значение вообще. Любая жизнь. Каждая жизнь. И твоя тоже. Она имеет значение для разведки, для меня — но в первую очередь должна иметь значение для тебя. Ты, блин, родился в этом мире, так что живи. Выгрызай себе дорогу всеми силами. Этой хрени я научился в раннем детстве, и ещё ни разу не разуверился. Ты меня понял?  — Понял, Леви, — Эрвин кивнул.  — Тогда давай уже трахаться, — вздохнув, Леви откинулся на сложенный плащ. — Иначе до утра не управимся.  — У нас ещё есть время, — заверил Эрвин, аккуратно заканчивая стаскивать штанину с его повреждённой ноги. — Пусть ребята тоже отдохнут, придут в себя после экспеди…  — Эрвин!  — Ладно, ладно, больше ни слова, — Эрвин с усмешкой отложил его штаны в сторону. Он давно уже изучил каждый дюйм, каждую клеточку его тела, но всё ещё поражался тому, насколько оно маленькое, тонкое, обманчиво хрупкое — и в то же время невероятно крепкое и сильное. Склоняясь, он бережно провёл пальцем по острой, выпирающей тазовой косточке, медленно направил ладонь к паху, скользя неспешно по стыку бедра. Взяв за щиколотку ногу Леви, всё ещё упёртую ему в грудь, Эрвин легко согнул её. Поцеловал сгиб колена, прижался к нему щекой. Второй рукой бережно сгрёб поджавшуюся ягодицу. Кратко, но влажно касаясь губами, оставил дорожку поцелуев на бедре, теперь уже языком обвёл тазовую косточку, прикусил слегка и тут же нежно зализал.  — Ты сегодня какой-то церемонный, — потягиваясь в блаженной истоме, пробормотал Леви, но указаний о смене поведения не дал. Лежал, лениво щурясь, и наслаждался сладкими прикосновениями губ к коже и приятным теплом закатных лучей. Когда Эрвин широко и влажно провёл языком по его члену, Леви распахнул глаза и шумно вдохнул полную грудь воздуха. Посмотрел на Смита ошалело, словно впервые его видел, ухватил вдруг за золотящиеся на солнце волосы и потянул на себя. Эрвин повиновался, склонился над ним и мягко, тепло встретил жадные тонкие губы Леви. Ответил на поцелуй отзывчиво, но быстро пресёк грубоватые, ненасытные покусывания, задавая неспешный, размеренный темп. Останавливал острый, вёрткий язык своим, горячим и шершавым. И улыбался.  — Чего? — грубовато спросил Леви, оттолкнув его лицо.  — Кто-то не хотел целовать мои грязные губы, прикасавшиеся к твоим ногам, — иронично напомнил Эрвин. Леви цокнул языком, удерживая его за загривок, алчно всматриваясь в глаза. Лежал раскрасневшийся, с замутнённым взором, а под расстёгнутой рубашкой, ударяясь о хрупкие рёбра, часто-часто билось сердце.  — Забей, — опьянело бросил он, оглаживая свободной рукой крепкую грудь командора сквозь рубашку. — Ноги чистые. И ты тоже.  — Я принял душ после экспедиции.  — Я знаю, — подтвердил Леви, сипло дыша. — Это ведь я приучил тебя мыться после каждой тренировки. И он снова втянул Эрвина в поцелуй. Эрвин не возражал, вновь попытался захватить инициативу, но на сей раз не сумел замедлить касания жадных губ, агрессивные покусывания, унять хриплые постанывания. Леви закинул здоровую ногу ему на поясницу, надавил пяткой на крестец, притягивая ближе. Их животы соприкоснулись, застёгнутые пуговицы Эрвина притиснулись к гладким, туго напряжённым мышцам бледного пресса. Член Эрвина тяжело шлёпнулся рядом с крепким, аккуратным членом Леви. Тот всхлипнул, впился зубами в его нижнюю губу, ухватился за плечи, подался тазом навстречу — и замер, крупно содрогаясь. Кончил — просто так, даже без прикосновений, забрызгав спермой свои живот и грудь, а заодно рубашку Смита. Дождавшись, когда он перестанет вздрагивать, Эрвин поднял голову. Леви разжал пальцы, и его руки мягко соскользнули на камни. Он лежал расслабленный, разморённый, озарённый золотисто-алыми закатными лучами, лишь усиливавшими красноту припухших губ и заливший щёки румянец.  — Ты всё? — ехидно поинтересовался Эрвин. — Я ведь тебя даже не… Леви, вяло вскинув руку, прижал палец к его губам, вынуждая замолчать.  — Ты просто слишком красивый, — тяжело дыша, признался он и скользнул ладонью по освещённой щеке Эрвина, мягко и непривычно нежно. — Охуенно красивый. И весь мой. Эрвин почувствовал, что вспыхнул — он был взрослым мужчиной, военным, ответственным за сотни жизней — и именно поэтому ему почти никогда не делали подобные комплименты. И именно поэтому он всякий раз смущался, эти комплименты получая. И Леви прекрасно об этом знал.  — Люблю, как ты краснеешь, — пробормотал он, перебирая волосы Эрвина, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы. — Только светловолосые люди так краснеют. Целиком, от груди до лобешника. И сразу такой милый, прям сладкая ягодка. Так и хочется тебя куда-нибудь увезти, запереть и никому не показывать. Эрвин, улыбнувшись, склонился, поцеловал бьющуюся на его шее жилку, накрыл губами дёрнувшийся кадык.  — Ты меня трахать-то будешь? — буднично осведомился Леви, поглаживая его плечи сквозь плотную ткань куртки.  — А? — Эрвин поднял голову. — Ты ведь уже кончил.  — Я кончил и начал. Продолжай. Эрвин хмыкнул, но возражать не стал — у него стояло крепко, почти уже болезненно, и нестерпимо хотелось ощутить на себе это тугое, влажное, вертлявое тело. Замычав утвердительно, он начал выцеловывать дорожку от ключиц Леви ниже, по впалой груди. Ощутив под губами скользкие, солоновато-горькие капли, принялся слизывать их с крепких мышц. Леви, встрепенувшись, опять запустил пальцы ему в волосы.  — Забей. Вытрусь.  — А я хочу, — понизив голос, возразил Смит, жадно и влажно снимая языком перламутровые брызги с его живота. У Леви поджались пальцы на ногах, он задышал чаще, и член, не обмякший ещё до конца, снова дёрнулся. Дойдя до самого большого озерца, скопившегося в пупке, Эрвин обвёл краешек губами, и осторожно коснулся спермы пальцами.  — Не против, если я использую, как смазку? — обжигая живот дыханием, прошептал он.  — Против! — возмутился Леви, вздрогнул и даже приподнялся на локтях. — Лучше уж слюна.  — Слюны тебе мало, — посетовал Эрвин, неспешно облизывая краешек лужицы. — Со слюной не пойдёт.  — Тогда масло, — распорядился Леви. — Я лучше поеду домой со скользкой жопой, чем со ссохшейся. И не вздумай в меня кончать.  — У тебя есть масло? — удивился Смит.  — У меня ВСЕГДА есть масло, — хмыкнул Леви. — В куртке возьми. Эрвин подтянул за рукав его скинутую куртку, нашарил во внутреннем нагрудном кармашке небольшой металлический пузырёк. Вспомнил — верно, Леви повсюду таскает его с собой. Если кто интересуется — отвечает, что это масло для смазки УПМ на случай непредвиденного ремонта в полевых условиях. Солдат, видите ли, всегда должен быть готов. Солдат, лежащий перед Эрвином, бесстыдно раздвинув ноги и глядя из-под приопущенных ресниц, был абсолютно готов. Открутив крышечку, Эрвин вылил на ладонь немного густой, слизкой жидкости, размазал по пальцам. Глядя прямо в глаза Леви — неотрывно, пристально — опустил руку к его промежности. Леви распахнул глаза, смотрел жадно, и взгляд пылал ярче заката. Смотрел, и щёки слегка розовели, когда Эрвин лёгкими, дразнящими движениями оглаживал колечко сжатых мышц. Покорно, податливо расслабился, пропуская первый палец, и тут же провокационно сжался вокруг него. Отпустил — и подался навстречу.  — Лежи, не двигайся, — тихо попросил Эрвин, кладя руку ему на бедро и удерживая на месте. — Сегодня у нас медленно и неторопливо.  — Да я уж вижу, — выдохнул Леви, послушно обмякая, и откинулся обратно на свёрнутую накидку. — Зная тебя, это надолго…  — Хочу наслаждаться тобой как можно дольше, — подтвердил Эрвин, склоняясь к остаткам спермы, чтобы закончить начатое и полностью очистить живот Леви. Его палец продолжал неспешные, плавные движения. Массировал медленно, в едином ритме с горячим языком, вылизывающим пупочную впадинку. Медальон боло, свисающий с шеи, шлёпнулся о подтянувшиеся яйца, обдал холодком.  — Чёрт, — прошипел Леви, разводя ноги шире. — Чёрт, Эрвин. В таком темпе я раз пять успею кончить, пока ты решишь мне вставить.  — Пять так пять, — согласно промычал ему в живот Эрвин, но всё же добавил второй палец. Однако, движения сделались ещё медленнее — входил неторопливо, на грани пытки, лениво поглаживая изнутри, растягивая, плавно вытаскивал пальцы и снова погружал в горячее, податливое тело.  — Да ты издеваешься, — сквозь зубы прошипел Леви. — Я просил меня трахнуть, а ты тут какое-то вялое растирание устроил. Давай свалим из разведки, займёмся бизнесом. Так и вижу: «Массажный салон мистера Смита!» «Массаж простаты: по вторникам — скидки!»  — Что ты завёлся? — рассмеялся Эрвин, подаваясь вверх, нависая над ним. Темпа движений не изменил, двигал рукой всё так же мучительно медленно. — Я хочу, чтобы ты расслабился. Так что лежи и отдыхай. Вставив пальцы глубже, он согнул их внутри на обе фаланги, и Леви подавился возражением, задохнулся от неожиданности, уставился на Эрвина беспомощно.  — Всё хорошо, — шепнул Эрвин, склоняясь, и аккуратно поцеловал тонкую, дрогнувшую бровь.  — Всё хорошо, — вторя ему, покорно прошелестел Леви и прикрыл глаза, отдаваясь во власть ощущений. Позволил растягивать себя долго, медленно, не спеша. Ласкать самыми кончиками пальцев и плавно вводить их глубже, до самого основания. Ощупывать гладкие внутренние стенки, бережно поглаживая, и растягивать проход шире и шире. Втолкнуть в блестящее от масла отверстие три пальца, разводя ножницами, на всю ширину. И снова продолжать медленную, тягучую, сладкую пытку. Леви больше не торопил, хоть и пытался порой податься навстречу, насадиться плотнее. Цеплялся тонкими пальцами одной руки за накидку, на которой лежал, пальцами другой — за сверкающий на солнце рельс, и шумно сопел. Его член снова набух, нетерпеливо подрагивал; на головке выступила перламутровая капелька, налилась, стекла на живот, оставляя за собой тонкую тягучую ниточку. Леви закусил губу и тихонько заскулил. Когда Эрвин, убедившись, что он достаточно растянут, аккуратно толкнулся четырьмя пальцами, Леви напрягся, вырвался из блаженной неги.  — Ты сможешь, — ободряюще шепнул Эрвин, осторожно продвигая пальцы в растянутое, покрасневшее отверстие. Леви только ухмыльнулся, пропуская его, и тут же запрокинул голову, со свистом втягивая воздух сквозь зубы. Он казался таким хрупким, миниатюрным — слишком крохотным, чтобы принять в себя человека, вдвое больше его, и Эрвин всегда старался растянуть его как можно лучше. Леви обычно не позволял — спешил, торопился, хищный, жадный и ненасытный, а потом терпел, думая, что Эрвин не замечает выступающие в уголках глаз слёзы боли. Эрвин замечал, потому и не любил, когда Леви с ходу напрыгивал на него. Вернее, любил, но ощущал себя каким-то насильником, хотя насильничал в основном Леви. Как-то раз Эрвин провёл строгий разговор насчёт нормальной подготовки. Леви ворчал, воротил нос, заявлял, что это всё фигня для слабаков. Но в конце концов понял, что Эрвин так просто не отстанет, что для Эрвина это важно — и смирился. Позволял иногда растягивать себя подолгу — однажды даже умудрился читать при этом книжку, аргументировав тем, что Смит «долго возится» и «застрял в жопе». Эрвин не обижался. Они всегда терпели капризы друг друга, даже самые странные. Каждый из них считался с тем, что имело значение для другого. А ещё Эрвину нравилось наблюдать, как маленькая, узкая, тугая дырочка постепенно растягивается, превращается в широкий, влажный от смазки проход с розовыми, припухшими краями. Следить, как Леви подаётся навстречу, жадно вдыхая воздух, шире разводит дрожащие от нетерпения и напряжения бёдра. Слушать, как прерывисто он дышит, чуть сипя и время от времени негромко ругаясь.  — Молодец, — произнёс Эрвин, нежно поглаживая голень, ероша тонкие волоски. — Ты молодец, Леви.  — А ты — тормоз, — прохрипел Леви, сжимаясь вокруг его пальцев. Улыбнувшись, Эрвин склонился, ловя его искусанные губы, мягко целуя. Леви дышал ему в рот, упорно пытаясь прихватить нижнюю губу Эрвина зубами, но ему это никак не удавалось. Заёрзав, Леви снова подался навстречу пальцам, нетерпеливый, раскрасневшийся.  — Вытащи уже свою клешню и давай… мххх… что-нибудь более подходящее, — пробормотал он. Эрвин и не собирался больше тянуть. Он готов был кончить от одного вида раскинувшегося перед ним тела, такого покорного, жаждущего, чувственного, что от влечения темнело перед глазами. Когда он достал пальцы, Леви тихо охнул, завозился, ухватил Эрвина за запястье. Эрвин провёл пару раз скользкими пальцами по своему члену, смазывая его, едва сдерживаясь, чтобы не кончить прямо так, позорно не дотерпев. У него стояло до боли, хотелось до звёзд перед глазами. Налившийся краснотой член подрагивал, крупная головка влажно блестела, на стволе обозначились толстые вспухшие вены.  — Погоди, — игриво шепнул Леви, приподнимаясь на локтях и отталкивая его. — Давай сзади. Будем ебаться и смотреть со стены на закат. Романтика же. Помирать станем — вспомним такую красотищу.  — А твоя нога? — спросил Эрвин, отстранившись, позволяя ему развернуться и встать на четвереньки.  — Подержу на весу, — бросил Леви, опираясь на локти и изящно задирая левую стопу. Бесстыдно выпятил задницу и призывно ей вильнул. — Ну? Эрвин, не в силах сдерживаться, прижался к нему, задирая подол взмокшей от пота рубашки, оглаживая крепкие, бледные ягодицы с россыпью мелких родинок. Развёл их в стороны, сминая пальцами, и скользнул вперёд, в податливое мягкое тепло. Леви с тихим выдохом толкнулся ему навстречу, легко и плавно насаживаясь до конца.  — Ты так меня растянул, — насмешливо произнёс он, — что даже не кажешься большим внутри. И провокационно сжался вокруг, туго стягивая колечко мышц. Тут же ослабил хватку, игриво скользнул чуть вперёд, опять стиснул в себе член, словно всасывая вглубь. Он мог вытворять порой такие вещи, что у Эрвина начисто сносило крышу. Смотря, как хмуро, холодно и равнодушно капитан ведёт себя с окружающими, сложно было представить, что за этой маской скрывается нечто столь живое, откровенное, чувствительное, страстное. Ухватив его за талию, Эрвин, не способный больше сдерживаться, сразу сорвался в быстрый, неровный темп. Леви гибко подавался навстречу, упруго раскрываясь, принимая полностью.  — А кто-то… ммх… говорил… что будет… медленно и… ннгх… неторопливо, — хрипло выстанывая каждое слово, проговорил он, вытягиваясь, упираясь локтями в твёрдую поверхность стены под смятой тканью накидки. Цеплялся пальцами, комкая зелень плаща, ронял голову, упирался лбом, дышал ртом часто и шумно.  — А кто-то… хотел… чтобы его… затрахали… до беспамятства, — с каждым словом мощно толкаясь вперёд, возразил Эрвин. Леви выгнулся под ним плавно, сладостно, маняще, и Эрвин не удержал низкий горловой стон. Склонился к тонкой вспотевшей спине под налипшей рубашкой, поймал зубами и мягко прикусил маленькое, порозовевшее ушко. Леви замычал, то ли протестующе, то ли от удовольствия, но звук этот прозвучал пошлее, чем влажные шлепки бёдер о ягодицы, чем вязкое хлюпанье масла, когда член входил до упора в растянутое отверстие. Внезапно Леви дёрнулся, соскользнул с него, толкнулся вперёд, к краю стены. Эрвин попытался удержать его, но не смог, и лишь свалился сверху, придавливая всем телом.  — Ты чего?! — возмутился он, снова приподнимаясь на руках, чтобы не расплющить своего неугомонного капитана. — Куда понесло?!  — Не свалюсь, не бойся, — тяжело дыша, просопел Леви, ещё немного подвинувшись к краю стены — теперь он лежал так, что мог свесить голову вниз. Снова приглашающе вскинул задницу, потёрся дразняще и упоительно. — Вперёд, авангард. Эрвин, проклиная его вертлявость, ухватил свой член, направляя головку ко входу.  — Ммм. Титан, — выдохнул Леви. Эрвина уже, по правде, достали эти шуточки про титана, которые Леви периодически отпускал в постели. Он задумался, чем бы заткнуть этот несдержанный рот, но заметил, что Леви с интересом смотрит вниз с края. И запоздало понял, что на сей раз он действительно имел в виду именно титана — видимо, какая-то особь торчала под стеной, привлечённая их присутствием.  — Он нас не достанет, — возразил Эрвин, входя в Леви одним быстрым, скользящим движением, толкаясь сильно и глубоко, чтобы не отвлекался на посторонних.  — Но он подглядывает, — подмахнув тазом навстречу, пожаловался Леви.  — Не возись, иначе свалишься, — властно приказал Эрвин, остановившись, вцепившись в его бёдра, не позволяя двигаться. — Или ты стесняешься титана? Хочешь, чтобы я ушёл? Леви обернулся с притворно-обиженным видом.  — Я-то стесняюсь?! Да я хоть на Дворцовой площади Митры готов перед тобой ноги развести! — объявил он. — Это ты вечный стесняшка. «Тихо, Леви, кто-то идёт!» «Тсс, Леви, я слышал шорох!» Да ты неделю красный ходил, когда очкастая нас впервые за поцелуйчиком застукала.  — Это, — строго сказал Эрвин, крепче стиснув пальцы на его бедре, — к ситуации не относится. Говорите по делу, капитан. Леви поморщился смешливо.  — По делу, командор, — отчеканил он. — Двигай жопой. Иначе я спущусь к тому титану-вуайеристу — он кажется более заинтересованным. Эрвин, не удержав смешка, отпустил его, двинулся навстречу. Бёдра сошлись с глухим хлопком, и Леви тоже прыснул в собственный локоть, веселясь над какой-то шуточкой, которую предпочёл не озвучивать, чтобы не спровоцировать на продолжение перепалки. Эрвин и сам не хотел, чтобы он раскрывал рот — желание было нестерпимым, жарко и невыносимо обволакивало сознание, вынуждая резкими, неистовыми толчками вбиваться в Леви, стремиться слиться с ним воедино, ближе, чем возможно, проникнуть ему под кожу, растечься по пылающим венам, впитаться, стать частью чего-то более целостного, чем два отдельных человека. Он вколачивался в каком-то исступлении, неосознанно скользя ладонями по гибкому, податливому телу, задыхаясь от жажды приникнуть к влажным, приоткрытым губам, с которых срывались хриплые, сладостные всхлипывания. Утопал в тяжёлой, тягучей страсти, обволакивающей, тянущей глубже ко дну, толкающей выше к поверхности. Бешеное биение сердца казалось сплошным, непрерывным, и хотелось лишь ускорить движения настолько, чтобы попадать в такт с этими бесконечно быстрыми ударами. От дикого жара спина потела, по позвоночнику и меж ягодиц стекали горячие капли. Леви ёрзал, ломко и упоительно подставляясь, тихо вздрагивая от смачных шлепков кожи о кожу, кусал губы непрерывно, сладко жмурился и пытался скосить глаза на закат. Эрвин, скользнув ладонью по его животу, ухватил напряжённый, истекающий смазкой член, объял пальцами, чувствуя, как Леви толкается в них с прерывистым, отчаянным стоном, как остервенело впивается в его запястье, умоляя продолжать. От этого стона всё внутри перевернулось, сердцебиение ускорилось настолько, что стало бесконечным ровным гулом, перед глазами потемнело.  — Не… умф… Эрвин… Не вздумай… — просипел Леви, чувствуя пульсацию его плоти. — Не вздумай в ме… няя… Эрвин едва расслышал эти слова за громким биением крови в висках и стонами — громкими, тихими, хриплыми, протяжными, прерывистыми, непрекращающимися. Не различал уже, где чьи стоны. Он едва успел выскользнуть из Леви и густо, обильно кончил прямо на стену, на древние, столетние камни. Кончил с низким вскриком, вырвавшимся из груди, подобно звериному рыку. Опустился на пятки, тяжело дыша, обессиленный и истощённый. Леви ругнулся грязно от ощущения внезапной пустоты, дёрнулся, рука метнулась к промежности. Эрвин подхватил его, потянул за плечи, вынуждая встать на колени, прижимая к своей груди. Одной рукой снова обвил подрагивающий член капитана, второй скользнул меж его ягодиц и ввёл сразу три пальца, давая хоть какую-то замену. Леви застонал, изнемогая, бессильно обмякая в его руках; дрожащие ноги уже не держали, о сломанной лодыжке он будто бы забыл. Эрвин резко, грубо провёл ладонью по его члену, плотно обхватил, и в то же время скрутил пальцы внутри. Прикоснулся губами к раскалённой коже на шее, под ухом.  — Э… Эрв… Эрвииин, — часто, прерывисто дыша, проныл Леви. — Пус…ти… Эрвин разжал пальцы, недоумевая, что ему в этот раз понадобилось. Леви, как был, на коленях, шагнул к краю стены. Эрвин удержал его за плечо, испугавшись, что тот свалится — столь нетвёрдо держали дрожащие бёдра. Леви фыркнул, вцепился в собственный член, скользнул по нему размашисто вверх-вниз, размазывая скопившуюся на кончике смазку по всей длине, и победно кончил, следя, как брызги, переливаясь в солнечных лучах, летят вниз с пятидесятиметровой высоты. Выжал всё до конца и упал назад, Эрвину на руки, сотрясаясь в крупной дрожи. — Тебе так надо было кончить с Розы? — нависнув над ним, бережно поглаживая по раскрасневшейся щеке, мягко спросил Эрвин.  — Хха… — Леви, пыхтя, сделал знак подождать, пока он справится с неистовым дыханием. — Ххааа… Да. Надо было. Помоги встать.  — Может, полежишь ещё? — предложил Эрвин. Леви обессиленно покосился на него, безуспешно пытаясь состроить кислую мину.  — Нехрен, — утомлённо и недовольно выдавил он. — Тебе ещё на завтра план действий придумать надо. Пока в Трост доедешь, пока к нам в замок доберёшься… Под утро, что ли, тебя ждать?  — План я уже почти сформировал, — Эрвин, усмехнувшись, оттянул его обмякшее тело подальше от края, к рельсам, и только там приподнял за плечи, сажая. Леви фыркнул, пытаясь оправить на теле влажную от пота и безобразно мятую рубашку.  — И всё-таки, что за навязчивое желание — кончить со стены? — полюбопытствовал Эрвин, заправляя собственные брюки и застёгивая ширинку. Поднявшись, подал Леви руку, помогая встать. Леви ухватился, подтянулся изящно, выпрямился и тут же припал на здоровую ногу, подгибая сломанную. Эрвин покачал головой и склонился, помогая собирать разбросанные вещи — штаны, ремни, сапоги, куртку, шейный платок. Леви расправил плечи навстречу вечернему ветру. Встрёпанный, взопревший, ещё немного раскрасневшийся, в одной лишь рубашке. Глянул озорно и задорно.  — Насчёт навязчивого желания, Эрвин, — начал он неторопливо. — Вот скажи мне, кто, кроме «сильнейшего воина человечества», кончал на рожу титану? Эрвин не сдержался и рассмеялся над таким ребячеством, протягивая ему штаны.  — Со стены любой солдат гарнизона сможет, — ехидно поддел он. — А слабо на экспедиции? Он спросил в шутку, но тут же пожалел о сказанном. Поскольку Леви принял шутку всерьёз, причём глубоко лично.  — Ловлю на слове, Эрвин, — с кривой усмешкой объявил он, приложив сжатый кулак к груди. — Как только моя нога заживёт — на следующей экспедиции не отвертишься.