Обнажение

      Город на Неве был сокрыт снегопадом. У подножья башни плескались чёрные речные воды, отражающие светящиеся шары уличных фонарей. Жёлтый свет моргал под полчищами мелькающих чёрных точек. Птица знал, что эти точки — хлопья снега, разносимые по всему городу ураганным ветром. Такие же слипшиеся снежинки прибивало к стеклу панорамного окна, за которым он скрывался от безлюдной холодной улицы. Некоторые белые комочки прилипали к гладкой поверхности стекла и, тая и деформируясь, стекали вниз. Птице на мгновение стало любопытно, упадут ли они на землю, пусть и в виде капель воды, но он быстро выкинул эту мысль из головы, вспомнив, что далеко внизу один лишь асфальт. Даже оторвавшись от башни, земли не достигнуть.       Птица положил ладонь на стекло и прикрыл глаза. Ожидание начинало его беспокоить: он не привык чувствовать неопределенность, и теперь не мог решить, что делать дальше: то ли начать придумывать язвительные приветствия, то ли заставить себя расслабиться и убедить подождать Серёжу, пойти у него на поводу. Не то чтобы его человек занимался чем-то важным, но… Но. Они не хотели сегодня воевать.       За спиной раздались шаги, намеренно шаркающие, громкие. Скользнув по перьям, на плечо легла рука. Она не давила, и Птица не повернулся. Серёжа заставил его ждать, и теперь получил зеркальный ответ. Пусть почувствует ту же неуверенность.       Но людская ладонь недолго грела плечо, видимо, Серёжа понял, что его игнорируют. Но не ушёл, наоборот, шагнул вперед, прижался боком к крылу. Спустя мгновения до кожи сквозь крупные перья добралось чужое тепло, и Птица прикрыл глаза, всё же прислушиваясь к соседу. Серёжа размеренно дышал и, в целом, звучал как обычный спокойный человек. Птица подавил недовольство. Пусть он один здесь был не в своей тарелке, но это ведь даже лучше. Хотя бы Серёжа знает, как быть. И всё же непривычно.       Серёжа тихо вздохнул, но прислушивавшийся к его дыханию Птица заметил. Он открыл глаза и чуть повернул голову, тут же скрещиваясь взглядами с Серёжей. Птица не сдержался и дёрнулся: прижался плечом к плечу своего человека, приобнял его за спину крылом. Сразу же замер, будто и не двигался, прикрыл глаза, ненавязчиво наблюдая за реакцией из-под ресниц.       Серёжа улыбнулся, положил руку ему на поясницу и потянул от окна. Значит, замяли.       Птица чувствовал себя глупо, ведомый Серёжей, но послушно шёл, куда тянут. Они замерли перед огромной кроватью, и Птица заметил тень смятения на тонком лице: он слишком хорошо знал родные черты, чтобы пропустить хотя бы намек на эмоцию. Неожиданно это не разозлило, а наоборот, подарило утраченное ранее ощущение уверенности. Да, Птица ненавидел Серёжину беспомощность, но в то же время он привык быть рядом в такие моменты, он чувствовал себя нужным. Рядом с неуверенным Серёжей он находил себя в правильном месте.       Не позволяя отвести от себя взгляда голубых глаз, Птица медленно отстранился и спиной опустился на кровать. Только после этого он закрыл глаза, давая Серёже время собраться с мыслями, и привычно раскинул крылья. Он лежал не ровно посередине, и правое чуть свисало, но ни поджимать его, ни, тем более, сдвигаться удобнее, Птица не собирался. Серёжа хотел гнуть его под себя, вот пусть сам и разбирается.       Птица отогнал от себя мысль о том, что Серёжа может просто не заметить его неудобства: он сам всегда замечал, когда Серёже плохо. Не всегда помогал сиюминутно почувствовать себя лучше, но замечал ведь, и жертвовал его удобством только ради будущей победы. У Серёжи же не было стратегической цели, ради которой он мог бы навредить.       Только Серёжа всё не прикасался и, судя по отсутствию звуков, даже не двигался. Птица открыл глаза, чтобы узнать, в чём дело, и заметил, как Серёжа его разглядывает. Он с детства не помнил такого любопытства, и решил не торопить. Сейчас у них хотя бы есть время, пусть у него самого и были другие желания.       К счастью, Серёжа не заставил долго ждать. Заметив ответный взгляд, он неловко улыбнулся, скрывая смущение, и стянул с себя рубашку. Застёгнутые пуговицы зацепились за волосы, но Серёжа не стал их распутывать, а просто дёрнул. Птица поморщился, заметив оставшиеся на рубашке рыжие волоски. Серёжа же пригладил чёлку, сдёрнул с себя джинсы и стащил носки. Недолго подумав, остался в белье. Птица проглотил возражения. Пусть сам решает.       Серёжа красивый. На фоне светлого белья он не кажется слишком бледным; тонкие конечности достаточно накачанные, чтобы не считать его дистрофиком. Птица помнит, что о нем говорили в детстве, но сейчас Серёжу — взрослого, возмужавшего Разумовского — никто бы не посмел дразнить. Перед Птицей он стоит, расправив плечи и не скрывая лицо за завесой рыжих волос, в прошлом единственного яркого пятна. Теперь он весь — огонь. Теперь он весь — сила.       Птица невольно облизнулся, но быстро поймал себя на этом движении, дёрнул уголком губ. Но и Серёжа успел заметить: голубые глаза потемнели, и Птица уже намеренно прикусил губу, сдерживая ухмылку, а после обвёл кончиком языка место укуса.       Наконец-то Серёжа поставил колено на постель и положил руки на покрытые темными перьями бедра, провел ладонями до колен, потом, невесомо касаясь самыми кончиками пальцев, вернулся выше, к талии. Птица напряг живот, и Серёжа сдвинул его к центру кровати и навис грудью над лицом, опираясь на изголовье и не заставляя сдвигать крылья, подтащил подушку.       Птица не стал поднимать голову — и Серёжу это смутило, он остановился. Птица в раздражении выдохнул. Так не пойдет. Шаг вперёд, два назад — нет. Он поднялся, заставляя Серёжу отпрянуть, но когда тот дёрнулся встать с кровати и отойти, не позволил, перехватил на половине движения и прижал к себе. Хотя скорее уж сам прижался к Серёже, прильнув лицом к его груди. Сдержался и не обнял покровительственно крыльями, и за то пусть будет благодарен.       А Серёжа замер в неловкой позе, перенеся одну ногу на пол, а другой оставшись на кровати, явно растерянный в объятии. Птица милостиво дал ему время перевести дыхание и сделать хоть что-нибудь умное. Рано или поздно Серёжа должен устать стоять раскорякой. А Птица подождет, ему несложно. Тем более, вот так лицом прижиматься к своему человеку приятно. Теплый запах кожи успокаивает, а равномерное, пусть и чуть ускоренное, биение сердца почти убаюкивает.       Оправдывая ожидания, Серёжа вскоре положил руки ему на плечи и отстранил от себя, но только для того, чтобы вновь оседлать покрытые перьями бёдра, а после подтащить Птицу вверх, к изголовью. Серёжа поправил подушку под его головой, и сел на пятки, то ли любуясь полученным результатом, то ли в растерянности, что делать дальше.       Птица решил в последний раз помочь любовнику, а после этого, если само собой не пойдет, закончить эти глупости. Пока что ни одному из них происходящее удовольствия не приносило, не считая сомнительной Серёжиной радости от наблюдения за Птицей, которого он и так в любой момент мог поразглядывать. А значит, неудавшееся стоит прекращать.       Птица вновь качнулся к Серёже, который мгновенно напрягся на его движение, и схватил за запястье, потянув на себя. Он сдержал раздражение, упёрся другой рукой в грудь, когда растерянный Серёжа решил на него лечь, и перехватил за ладонь. Птица закрыл глаза, длинно выдохнул, позволяя увидеть свою неуверенность, сомнения в собственных действиях, и положил чужие пальцы себе на бок. Вновь вдохнул, сильнее зажмурился, и на очередном выдохе провел крепко прижатой ладонью вверх, против роста перьев.        На мгновение все эмоции исчезли, Птица будто со стороны увидел неуверенного Серёжу, его светлую ладонь в своей тёмной и опасной, худую бледную грудь над своей сокрытой перьями.       Сначала мягкие пальцы оказались под пухом, задели горячую кожу бока, потом ногти упёрлись в ощутимые стержни и с силой продвинулись сквозь них. Но перья не раздвигались под твёрдым движением, а отделялись от кожи и опадали на кровать.       Серёжа тихо удивленно охнул, и Птица отдёрнул руку. Теперь людская ладонь одиноко лежала над широкой полосой голой кожи, где минутой ранее были чёрные перья. Кожу холодил воздух комнаты, который раньше не пробирался под пух, и это было первым ощущением, вернувшимся к Птице. Потом он почувствовал сидящего на нем Серёжу и наконец заметил страх в его глазах. И повернул голову на бок, не желая это видеть.       Над ними нависала тишина. Птица прислушивался к собственному дыханию, чуть ускоренному, и пытался успокоиться. Сейчас ему не стоит ничего чувствовать, следует обратить внимание на Серёжу, которому нужна поддержка. Тот всё также сидел на его бёдрах и пока что не убегал. Уже хорошо. И дыхание замедлилось.       Птица начал поднимать голову, чтобы обратиться к Серёже, и сразу же дёрнулся, ощутив щекотное прикосновение к беззащитным теперь рёбрам. Он не привык к столь ярким ощущениям, но заставил себя замереть, когда Серёжа отпрянул. Перехватив обеспокоенный взгляд голубых глаз, Птица оскалился и кивнул. Пусть пробует. Сдерживаясь, сжал кулаки. Серёжа вновь наклонился к голому боку и слегка подул на рёбра. По всему телу пробежали мурашки, встопорщив перья.       Серёжа снова взглянул ему в глаза, но уже спокойно, более задумчиво. Что там можно решать в такой момент? Птица не успел возмутиться, что от него отвлекаются, когда Серёжа провёл кончиками пальцев под ребрами. Такое легкое прикосновение к перьям не ощущалось, Птица обычно просто видел, что делает Серёжа, но когда он коснулся кожи…       Лежать, не двигаясь, не получилось. Птица взвился, хлопнув крыльями, и согнул колени, подкидывая Серёжу. Тот был вынужден опереться руками ему на грудь, чтобы не упасть. Птица не успел раскаяться, как перехватил чуть удивленный взгляд Серёжи, который быстро превратился в какой-то странный, он бы сказал, что нежный, но не по отношению к себе же…       Серёжа мягко похлопал его ладонью по боку, и твёрже провел пальцами по коже. Вверх, вниз. Положил всю ладонь, как делал до этого Птица. Вверх… И вниз. Птица прислушался к новым ощущениям, судя по всему, никаких неожиданностей больше не предвиделось. А Серёжа, видимо, понял, что Птица дёргаться больше не собирается, и перенёс весь вес на пятки, положил вторую руку на тёмный бок. Вниз. И вместе вверх. Перья посыпались. Вновь вниз, будто проверяя целостность кожи. Но она всё такая же: здоровая, людская.       Птица жмурился и глубоко дышал. Ощущения не были неприятными, скорее, слишком насыщенными, и оттого необычными. Сколько раз его трогал Серёжа? Это не должно быть чем-то новым. Но оно было.       Ладони прошлись по животу, но особо на нём не задержались. Серёжа лишь наклонился и жарко выдохнул в пупок. Птица втянул живот и сжался, сложил крылья, не желая случайно задеть Серёжу. Когда любовник очистил его бедра от перьев, он вновь напомнил себе расслабиться, и расправил крылья. Положил на них руки и раскинул шире ноги.       Серёжа провёл ладонью по внутренней стороне бедра, проминая, а другой сжал ягодицу. У Птицы дёрнулось колено, но он тут же расслабил мышцы. Серёжа закинул его ногу себе на плечо и поцеловал в ляжку, потом в колено, в икру, и застыл, прижавшись губами к лодыжке. Взглянул из-под ресниц на раскинувшегося под ним любовника.       Птица чувствовал, что отвечает ему таким же невменяемым взглядом, и облизнулся. Он путался в собственных ощущениях, столько всего сразу: и необычайно яркое наслаждение, и непривычная открытость, и пугающая беспомощность. Он не должен быть таким, ради Серёжи он должен быть сильным, но сейчас же он тоже для Серёжи…       А Серёжа эйфорически улыбнулся и, закрыв глаза, потерся подбородком о влажную от его же слюны щиколотку. Птица захлебнулся вдохом, но Серёжа уже и не обращал на его лицо никакого внимания. Он поднялся горячими поцелуями по ноге, прикусил за голень, чем заставил любовника охнуть, и оставил такой же бледный след на бедре, под самой тазовой косточкой.       «Запомнил же», — успел подумать Птица, и громко застонал, теряя нить мысли, почувствовав нежный укус уже над выступающей косточкой. Не сдержавшись, он вцепился пальцами в бледную спину, но сумел остановиться, не потянуть на себя.       Серёжа сам все понял, и лег сверху, опёршись предплечьем на кровать под тёмным крылом. Почувствовав прикосновение так близко к спине, Птица разом похолодел, вспомнив про игру. Встретился взглядом с резко нахмурившимся Серёжей и попытался выдавить ободряющую улыбку.       Если Серёжа захочет отнять у него крылья, то… то… что ж, он знал, на что шёл. Это было частью уговора. И надеяться на его нарушение — непозволительно эгоистично. Птица закрыл глаза и приготовился.       Серёжа медлил. Секундная благодарность за задержку мгновенно сменилась злостью. Чего он тянет? Птица оскалился, но глаз не открыл. Он не должен сопротивляться. К волосам мягко прикоснулись, вот уж спасибо за утешение. Не то чтобы оно было ему нужно, но желание вцепиться зубами в чужое горло и не отпускать, пока мелкий не вспомнит, где его место, отступило.       Ладно, надо помочь. Птица сдвинулся в сторону, зажимая чужую ладонь между рёбрами и основанием крыла. Дальше пусть Серёжа действует сам. «Если не струсит», — вновь ухмыльнулся Птица, стараясь не слишком напрягаться, чтобы со стороны его зажатость не была заметна.       И все-таки Серёжа удивил. Он провел по крылу, но не заставил его исчезнуть, просто пригладил крупные перья. И поцеловал в удивленно приоткрывшиеся губы.       Птица вернул руки на чужую поясницу и растёкся по постели. Он пытался напомнить себе, что у Серёжи все еще есть возможность отобрать его крылья, как и, судя по его страстному избавлению от остальных перьев, желание. Но трудно было думать о таких неприглядных действиях, когда Серёжа, перестав удерживаться на локте, навалился всем весом сверху, вжав в постель с тем же жаром, с которым впивался в губы. Серёжа уже не стеснялся проявлять инициативу и доминировать в поцелуе. «Хотя бы в поцелуе», — протянул мысль Птица и спрятал когти, чтобы не расцарапать ненароком ему всю шею.       Когда Серёжа оторвался от него, судорожно вдыхая, Птица не удержался на месте: склонил чужую голову, потянув за спутанные пряди, чтобы открыть доступ к тонкой шее, и прикусил бледное горло. Серёжа придержал его за затылок, но не отстранил, наоборот, прижал острые зубы ближе. Птица прикусывал и нежно зализывал кожу, только чтобы вновь впиться в нее зубами, пока ласковые руки шарили по всему его телу. Отвлекаясь на чуть щекотные прикосновения к плечам и рёбрам, Птица не сразу заметил, что Серёжа подтянулся выше. Скорее всего, чтобы самому Птице было удобнее склоняться к его шее, но этим же движением он наконец притёрся вплотную между по-прежнему широко разведённых ног Птицы.       Ощущение чужого стояка, упёршегося в ягодицы, выкинуло Птицу из мира жара и влажных поцелуев. Птица широко лизнул по Серёжиному кадыку, чтобы тот не заметил заминку, пока он оценивал свое положение. Он полулежал на Серёжиных бёдрах, положив колени ему на бока, и опирался лопатками, даже больше крыльями, на кровать. Не то положение, в котором он мог почувствовать себя главным, а значит, уверенным. Но Серёжа нависал прямо над ним, а Серёжа не враг. С ним можно позволить себе утратить часть привычного, жизненно необходимого контроля.       Он испытал неожиданно сильную благодарность за то, что Серёжа остался в белье. Это не давало гарантии, что они не перейдут к большему, но хотя бы дарило отсрочку. Уже приятное чувство, чем-то похожее на ощущение безопасности. Птица извернулся, пытаясь достать до Серёжиного лица, поцеловать его и вновь забыться.       Но Серёжа опередил его и, вновь перехватив инициативу, поцеловал первым. Прикосновение вышло поверхностным, мокрым: Птица тянулся за чужими губами, останавливался, когда его дергали за волосы, и вновь рвался вверх. Когда он наконец-то смог углубить поцелуй, то почувствовал Серёжину улыбку. Только сейчас это не раздражало, она чувствовалась общим триумфом: он тянулся и он достиг.       Серёжа широко провел ладонью от его плеча к противоположному боку, и переместил руку к рёбрам, прижимаясь пальцами к тому месту, с которого впервые исчезли перья. С которого они начали.       Птица изогнулся всем телом, на этот раз более плавно, не рискуя свалить с себя любовника, и гортанно простонал. Серёжа едва прикасался приоткрытыми влажными губами к его губам, ловил чужое дыхание и редкие уязвимые звуки.       Птица таял и всё меньше улавливал Серёжины движения, не отвечал на них: ему уже не хватало сил сосредоточиться, он тонул в обжигающем наслаждении. Серёжа влажно прикасался к губам, шее, гладил теплыми руками грудь и бока. Птица дёрнулся в сторону, пресыщенный контактом, но не смог отодвинуться, пойманный Серёжей. Он не смог ни испугаться, ни разозлиться: тело омывало необыкновенное тепло, сам себе он казался мягким и тяжёлым. Он вновь безрезультатно дёрнулся в сторону, и потянул на себя крыло, чтобы хоть как-то прикрыться от чрезмерно чувствительных прикосновений.       Наконец-то твёрдые бедра выскользнули из-под него, позволяя вытянуться на простынях, и Птица расслабленно растёкся. Способность мыслить медленно возвращалась к нему, и он даже успел задаться вопросом, куда делся Серёжа. Но открывать глаза было слишком лень.       К счастью, Серёжа вскоре объявился: сгреб его крылья, складывая ближе к телу, и перевернул Птицу на бок. Тот шумно выдохнул и сложил крылья как положено — тесно прижал к спине. Почти сразу Серёжа обхватил его руками и подтащил к своей обнаженной груди. Недолго повозился и затих, уткнувшись носом в перья.       Птица пригрелся и остался лежать, прислушиваясь к сонному дыханию.