никто никому ничем не обязан

2003 земфира уверена, что гластонбери был огромной ошибкой. вообще, всё это — сплошная ошибка. недоразумение. но когда-нибудь или разойдётся-забудется, или свыкнется-приживётся. ещё она уверена, что из-за тома её начинает выводить из себя английский язык. говорить со своими музыкантами чисто по работе — одно, а вот постоянно переводить вещи в голове для, видимо, уже личных разговоров, ещё и сутками напролёт — совсем другое. чем больше говорит, тем больше думает, сбивается с мысли и недосказывает. на самом деле (и она это осознаёт, к своему великому сожалению), ей всё кажется. перевести можно всё, языком она владеет хорошо и это не играет ей на пользу — у нее не получается придуриваться, что она чего-то не понимает. на всё приходится отвечать. том смотрит в потолок, сидит в противоположном от неё углу комнаты — земфира курит, а ему сильно не хочется снова начинать, как оно всегда бывает, «за компанию». — это смешно вышло, — громче обычного, чтобы точно услышала, — что если бы тогда всё не сломалось в ненужный момент, мы бы не познакомились. земфира не смотрит на него и не реагирует. — и смешно, что ты так… ну, — улыбается, вспоминает, подбирает слова, — пришла, наорала, помогла, ушла. даже не пришла, тебя попросили и привели. вроде. зема лишь усмехается. не видит, но чувствует его взгляд — весь на ней, на её лице. даже стесняет, прости господи. том больше не говорит — раз в ответ идёт сплошное молчание, то она и сама всё знает. . за эти дни и месяцы том не один раз говорил — или предупреждал — что он очень злой, плохой и больной, раненый человек. земфира до сих пор не верит и отшучивается. из его уст всё это звучит неоправданно, тупо и фальшиво. она сравнивает с собой и не видит ничего общего. а я-то человек точно злой. сравнивает дальше и путается только больше. смотрит как он раздраженно перебирает струны на замученной жизнью гитаре, упрекает себя за плохую память, сочиняет что-то еще на ходу, по тысяче раз переспрашивает джонни — и не только его — по поводу и без. постоянно улыбается и пытается сделать всё и сразу — идея за идеей, всё подряд и без порядка. не нравится думать о таких мелочах в чужой студии. даже как-то неприлично. но она всё сравнивает и путается — ищет злость как что-то знакомое, что она сразу заметит — и не находит. ищет долго, в деталях и жестах. и всё ещё не находит ту, которую знает наизусть. которая ей уже как подруга. больно назойливая и срывающая все планы. но родная. ну и пусть. пусть улыбается. . с переписками и разъездами не становится сильно легче. остаётся больше времени на навязчивые мысли. разные. что это глупое знакомство, что она слишком много откровенничает, что она слишком нагло черпает с него вдохновение и ничего не может с этим поделать. продолжает говорить правду и влюбляться в музыку. с переписками очень плохо — аляпистое изобилие слов, когда хотелось бы просто посмотреть в глаза и помолчать. и он бы всё понял — пока ещё ни разу не переспрашивал. а ещё… ещё в этой волоките слов настолько мало эмоций, что хочется выть. всё это пластмассовое, хрупкое и бесполезное. земфира искала, искала очень долго, и нашла для себя только один плюс: ни ей, ни ему не приходится слушать её акцент, который она искренне ненавидит. с разъездами еще хуже. из москвы туда и обратно, из студии в студию, от человека к человеку — везде всё разное и это действует на нервы. надоедают все и всё к чему она уже должна была привыкнуть. надоедает, что где бы он ни был, она обязательно не там. она думает, что раз всё надоедает, значит, она даже не по нему скучает — а по какому-то моменту или месту. по погоде. по ветру — в москве он не такой. точно не по человеку. а то было бы стыдно. когда перепадает возможность снова увидеться, она всё забывает. переписки сразу становятся лучше, чем пронизанная тревожностью тишина. лучше, чем ясно понимать, что они оба совсем не в настроении, но друг другу улыбаются. и больше никому. разъезды сразу становятся лучше, чем встречи на, дай Бог, десять часов. разъезды лучше, чем встречи на ходу и в спешке, чем встречи на репетициях. гложет то, что она не успевает сказать всё что надо, всё спросить и на всё ответить. не успевает даже просто быть рядом. том недовольно говорит, что ненавидит большие города — это еле слышно, сказано в пустоту, почти про себя, между делом. как одна из фраз, на которые отвечать вовсе не обязательно. — москва бы тебе не понравилась, — после небольшой паузы так же тихо говорит земфира. том кивает и верит ей на слово. ни за что бы не стал проверять. . в один момент земфира перестала сопротивляться злости. ещё она поняла, что эта самая злость у всех своя. что злость переменчива, вредна и не всегда узнаваема. и перестала тратить на нее силы. начала думать, что, может быть, том не такой уж и лгун. может, испытывать его терпение было лишним. может. том понял это как немое приглашение к честности. и тоже перестал давать отпор секундным порывам — по крайней мере, при ней. каждая встреча оставляла всё более неоднозначный осадок чем предыдущая. последняя оставила тяжёлый груз — не вина и не стыд, что-то вообще другое — и пришлось тащить это на себе до следующего везения меж гастролей. невыносимо до тошноты, тянет вниз, перекрывает воздух и не даёт говорить. потом снова облегчение. особенно из-за музыки. иногда им удаётся поделиться чем-то новым не только на словах и файлах — хоть и петь тет-а-тет на удивление тяжелей, чем перед многотысячными залами — правда помогает немного забыться. и перестать хотя бы на секунду выедать друг-другу душу. они разобрались. уверены, что разобрались. они почти забыли трезвость — одни тонны алкоголя и чувств (а это наркотик на порядок сильнее). они почти заперлись в своих словах и иллюзиях о том, что всё вокруг нечестно и несправедливо. они почти разучились слушать. свыклось-прижилось. душное ярко-красное марево.