Ненавижу чувства

Шерлок провёл пальцами по тёмному дереву, чувствуя каждую выпуклость или царапинку, что напоминали ему о прежних временах, о счастливых мгновениях, которые теперь и остаётся только вспоминать. Сам он так и стоял перед дверью квартиры на Бейкер Стрит, не смея войти и всё ещё находясь где-то там, далеко в прошлом, боясь принять наступившую реальность. Но не зайти он просто не мог, не из-за людей, что узнавали его и всё чаще обращали на него вопросительный взгляд, нет, — было глубоко плевать на них, особенно сейчас. Ему нужно было войти, потому что каждая секунда, как бы приятна не была, лишь отодвигала неизбежное, тратила столь ценное для него время. И, наконец, оторвавшись от рассматривания двери, Шерлок открыл её и вошёл внутрь. В прихожей царила тишина, на кухне тоже, отсутствие верхней одежды и другие признаки говорили, что миссис Хадсон в квартире не было. Холмс был тут совершенно один, но тосковал из-за этого он мало: конечно, ей есть что сказать, он многим ей обязан, но сейчас настроение совсем не то, и та бойкая решимость, которая была когда он выходил из палаты, теперь превратилось в тихое спокойствие и глухую боль в груди, из-за грусти. Осмотрев такую привычную обстановку, которую видел уже не раз, но именно сейчас казавшуюся такой дорогой, мужчина медленно пошёл к лестнице и, положив руку на перила, стал подниматься наверх. Он вспоминал сколько раз с Джоном сбегал отсюда впопыхах, ради ещё одного дела или разгадав новую загадку, как потом, возвращаясь, они шли уже медленно и шутя, почти что всегда ни о чём и временами довольно глупо, а тут… Он остановился на мгновение. Да, тут они столкнулись, смотрели друг другу в глаза, находясь так близко, и потом Шерлок долго ещё смущался, вспоминая эти секунды, и это было так странно и необычно тогда. А здесь, после того совместного похода в магазин, он в шутку предложил взять ещё пакет у Джона, просто потому что захотелось побыть вежливым кавалером… Глупо, конечно, но в таких глупостях и есть вся счастливая жизнь. Только вот жаль, что он никак не мог заметить этого раньше, а теперь… Шерлок остановился у двери в гостиную точно так же, как у двери в квартиру. Сейчас сердце билось ещё сильнее, во рту пересохло, и не было тех воспоминаний, лишь страх перед тем, что сейчас всё и закончится. Но, как бы страшно не было, нужно войти прямо сейчас. Холмс по собственному опыту отлично знает как хорошо слышны шаги на лестнице, и он сжал ручку двери и, выдохнув, вошёл внутрь. Джон сидел на диване так, что сразу же видел вошедшего в гостиную Шерлока, который, увидев доктора, остался стоять на одном месте. Никто из них не был удивлён, специально ожидая встретить другого, но, несмотря на это, они, не двигаясь, лишь молча смотрели друг другу в глаза. У каждого было много чего сказать, и мысли так и крутились в голове, но какой-то страх заговорить брал над ними верх. Наконец, через несколько секунд давящей тишины Джон, чуть улыбнувшись и отведя глаза, произнёс: — Ну, хоть в чём-то мы всегда уверены в друг друге, — эти слова, напоминающие, сколько лжи было, неприятно кольнули Шерлока, но тот лишь кивнул, тоже отведя глаза. Детектив, взяв стул, сел напротив Джона как тогда, по приходе Лестрейда. Он не хотел садиться рядом, боялся того, чего даже сам не мог описать, и каждая секунда тишины напоминала, что всё уже известно, что он обречён. И это было таким мучением! Шерлок не знал куда себя деть, что делать и как заговорить. Лишь раз посмотрев в эти серые глаза, в которых отражалось столько грусти, он уже полностью забыл все слова, что готовился сказать, и мысли спутались в один комок. Все чувства вспыхнули и больше никак не желали угасать, отчего сердце забилось ещё сильнее, гулом отдавая в ушах. Эти секунды казалось часами, ужасными и болезненными часами, за которые Шерлок смутился, вновь вспомнив все свои чувства, разозлился на Майкрофта, на себя, ощутил страх за свою короткую жизнь и ещё много остального, чего не успел разобрать в общем потоке. Желая прекратить эти страдания, он попытался заговорить, но слова не связывались друг с другом, из-за чего Шерлок лишь еле слышно промямлил: — Джон, я… — Не стоит, мне сейчас нужно говорить, то есть… — вот и прозвучал этот мягкий голос и нервный смешок, из-за которого у Холмса сжалось сердце. — Я столько думал, как начать, а в итоге молчу, и все слова вылетели из головы… В общем, помнишь, тогда ты просил меня не перебивать? Вот и сейчас я прошу тебя об этом, потому что мне много нужно сказать, а тебе дослушать до конца… Так ты согласен? — Да, конечно — и как он мог не согласиться, когда на него смотрят эти глаза, когда просит Джон, особенно в такой ситуации? — Вот и отлично. Что ж… Знаешь, вся эта наша ситуация похожа на какую-то комедию, очень плохую и жестокую комедию, честное слово. Мы ведь буквально бегали друг от друга, пытаясь оставить всё в секрете! И это твоё «наискучнейшее дело о краже цветов». Не то чтобы я полностью в него верил, но не предполагал того, что с тобой происходило. То есть сейчас-то я знаю всё, но до чего ты себя доводил! Этот кашель, кровь, боль тогда, на кухне, в последний раз на крыше… и это я ещё не всё видел. Но ты делал вид, будто всё хорошо, будто ничего не происходит, улыбался и молчал, придумывал разные глупые отговорки — и это только, чтобы скрыть свою любовь… Я ведь даже не настаивал, чтобы ты всё сказал, хоть и желал узнать правду, а если бы мне удалось узнать всё раньше, тогда столько можно было бы предотвратить! В итоге же ты страдал, прятался и почти что умер, а я делал вид будто не замечаю этого! Джон перестал говорить, переводя своё сбившееся от эмоций дыхание и смотря куда-то в пол. Шерлок же не отрывал глаз от него и видел, как сжимаются его руки, и сминается рубашка на предплечье, — лишь бы не выдать лишние эмоции, — и как он вновь переживает всё то, что увидел раньше. Детектив и сам, будто окунулся в те дни, мгновенья боли и кашля, болезни от своих же чувств, но больше всего Холмса мучили страдания Ватсона, которые он ставил до этого на второй план, а теперь увидел во всех красках. Шерлока сейчас не волновала своя участь настолько сильно, как до этого, ему хотелось только того, чтобы Джону стало легче, помочь ему, сказать что-то — но это было невозможно. Он обещал, что не заговорит до самого конца, будет молча слушать. И детективу оставалось кусать свою губу, чувствуя как сердце болезненно сжималось от одного взгляда на своего друга. — И я сам во всём этом виноват, — вздохнув, продолжил Джон и перешёл сразу к делу, — если бы я не начал эту игру, тебе бы не понадобилось в неё вступать, и всё было бы совсем по-другому. Это ведь я первым стал скрывать и обманывать, даже хуже, чем ты… Как только понял, что влюбляюсь, то стал искать встречи с девушками, чтобы забыть чувства, закрыть их новыми, перебить — что угодно, лишь бы больше их не было. Понимаешь, я ещё до недавнего времени считал, что ты не полюбишь, что не сможешь, и старался опровергнуть любую возможность собственных чувств. Я злился на миссис Хадсон, потому что её слова были для меня укором, злился на себя, иногда даже на тебя. А в итоге не смог, не забыл ни тебя, ни своих чувств и другие люди казались мне уже тусклыми, но постоянно боялся признать это, боялся безнадёжно любить тебя… Но теперь, теперь, пусть и поздно, я готов сказать всё как есть, — он вдохнул и на одном дыхании произнёс. — Шерлок, я люблю тебя, и, наверно, никогда больше не смогу полюбить кого-то кроме. Джон поднял свой взгляд на Шерлока, и на его губах была лёгкая и несколько стеснительная улыбка, на щеках играл еле видный румянец, в глазах блестела решимость и вместе с тем столько нежности, мягкости и, наконец, любви. Весь этот вид мужчины окончательно добил детектива, который раскраснелся и, не моргая, смотрел на Ватсона, словно увидел не его, а призрака, но и в того он поверил бы быстрее чем в услышанное им. Тем не менее он ясно слышал, как Джон говорил о своей любви к нему, к Шерлоку, но нет, нет, такого просто не могло быть! Это ведь ложь, чтобы успокоить его, вылечить, но так хочется поверить этим словам, кинуться в объятья и больше не отпускать его, а всё же… Разве такое могло случиться? Разве Джон может? Но всего взгляд в эти глаза, в которых, кажется, целый мир и главное столько чувств, такая уверенность и ни намёка на ложь, и Шерлок уже готов поверить во всё, что только ему скажут. Однако множество сомнений от такого исхода, который он даже не мог предположить, заставляли отрицать любой шанс, что его могут любить в ответ. Но сердце чуть ли не кричало, что нужно верить этим словам… От переполнявших его противоречивых и неожиданных чувств Холмс нервно рассмеялся и, путаясь в словах, тихо заговорил: — Нет, это бред… Ты… ты просто шутишь и… — Шерлок, — Джон перебил его и, подойдя к нему, положил руку на плечо, заставляя обратить на себя внимание и посмотреть прямо в глаза, отчего Холмс сглотнул, смущаясь ещё больше. — Я никогда, слышишь, никогда больше не буду ни врать, ни скрывать от тебя что-то. Я слишком хорошо понял, к чему это может привести. Но если ты не веришь сейчас, я с радостью буду с тобой каждый день, буду доказывать свои слова. Пойми: я больше не собираюсь упускать своё счастье и закрывать на всё глаза. Но Шерлоку больше ничего не требовалось. Он верил в каждое слово этого человека, которое не оставляло места ни для одной возможности сомнений. И детектив принял все слова Джона в полной мере, поверил в них, он смотрел на эти черты лица, которые успел полюбить, и различал столько красоты, нежности, что готов был утопать в них целую вечность. Но Холмс не смог смотреть и ещё пару секунд — от одного факта, что его любовь взаимна, что он теперь будет счастлив по-настоящему, сердце бешено билось. Шерлок отвёл взгляд, закрыв рот рукой, но смешок всё равно вырвался. Он шёл сюда с мыслью, что умрёт здесь, вынесет свой смертный приговор, а нашёл любовь! И главное, что всё это время он мог найти её, но, словно слепой котёнок, постоянно бежал, искал где-то далеко, шёл на жертвы, когда она была совсем рядом. Да и, если припомнить, то поведение Джона и правда иногда вызывало сомнения. И всё это… Неважно, неважно! Это было когда-то давно, уже прошло, а теперь он счастлив так, как никогда не был, что почти плачет от радости, потому что Джон рядом. Джон его любит, и Шерлок будет всегда с ним, никогда больше не отпустит, не убежит один, и ничего не сможет это изменить. — Джон, — Шерлок встал, снимая руку со своего плеча, но не отпуская её. — Я верю тебе и всегда буду верить, потому что, — он другой рукой приподнял подбородок Джона, — люблю тебя, люблю больше своей жизни и буду показывать это каждый день, каждый час, каждое мгновенье… Шерлок приблизился к губам Джона, обдав их своим горячим и неровным дыханием, и, немного помедлив, робко поцеловал его. Холмс только прислонился к губам, боясь спугнуть своей инициативой, слишком быстрым решением. Тем не менее даже от этого лёгкого касания он чувствовал всю сладость этих губ и был пьян от этих эмоций, а у него в животе появились те самые бабочки, о которых постоянно говорят. Но окончательно потерял голову Шерлок, когда Джон стал отвечать на его поцелуй и не неловко, а уверенно, будто давно уже ждал этого момента. Тогда всякая стеснительность самого детектива исчезла, и он вновь взял всю инициативу на себя, углубляя поцелуй больше и больше. Он наслаждался каждой секундой своего нового счастья, которое больше ни за что не хотел отпускать. И даже когда поцелуй закончился Холмс не отстранился, а обнимал Ватсона, прильнув своей щекой к его и обжигая своим дыханием его ухо. На что Джон лишь мягко рассмеялся, уткнувшись в шею детектива, на которой предварительно оставил лёгкий поцелуй. — Я никогда тебя не отпущу, — прошептал Шерлок. — Но тогда будет ужасно неудобно. — Как по мне, так совсем наоборот. Разве тебе не хочется стоять так вечно? — Конечно, хочется, Шерлок, ещё как хочется… но остальной мир никуда не исчезнет. — К чёрту его. — Так не получится. Ты не знаешь, но теперь ты вновь самый популярный детектив, которого любит общество, а, значит, и дела у тебя появятся. Ты же не бросишь раскрытие дел? — детектив молчал. — Вот видишь: не бросишь. И не надо. Даже если ты меня отпустишь, — Джон оставил ещё пару поцелуев на шее Шерлока, — я никуда не уйду и буду рядом с тобой, что бы не происходило. Холмс провёл рукой по спине доктора, ощущая его тело под тонкой рубашкой, и глухо радостно засмеялся. Да, Джон будет с ним вместе, всегда будет и не как друг, а как его пара — и как же это прекрасно! Раньше, лишь одна мысль об этом казалась просто невозможной, а теперь это стало реальностью, настоящим и будущим детектива. И, наконец, на его душе легко и спокойно, и больше нет места никакому страху. — Джон, Джон, — улыбаясь, повторил мужчина, которому так нравилось снова и снова произносить вслух это имя. — ты даже не представляешь, как для меня всё быстро изменилось. Я ведь думал, что… Нет, не так. Я должен был умереть сегодня, а сейчас я жив и стою так с тобой. — Умереть? — Джон резко отстранился от Шерлока, схватив его за плечи и твёрдо посмотрев в глаза. — Почему ты должен был умереть? — Из-за болезни, — легко отвечал Холмс, взяв Ватсона за запястье, чтобы успокоить. — Но теперь, теперь это неважно: всё уже в прошлом и незачем волноваться. Я буду жить, Джон, и ничто мне не… — детектив неожиданно вздрогнул и побледнел, так и не закончив своей фразы. — Шерлок? — доктор крепче схватил его за плечи, всматриваясь в беспокойный взгляд. Резко вывернувшись и вырвавшись из хватки Джона, Шерлок несколькими большими шагами отошёл назад и схватился за своё горло, сгибаясь пополам от кашля. В горле снова был ком, как тогда, как все последние дни, и предвещал ещё один приступ, ещё одни минуты страданий. Холмс прижимал руку ко рту, сотрясаемый кашлем, который сопровождался неприятным и почти болезненным ощущением в горле, привычным привкусом крови, и не было лишь жжения в груди, но Шерлок не замечал этого, как и других ощущений. Его волновали совсем не они, и руки тряслись не от боли, а от страха, страха, заполнившего все его чувства. Нет! Нет! Этого просто не могло быть, приступ не мог случиться, и он не может умереть, только не сейчас, не когда всё, наконец, наладилось. Может, это сон? Что-то ещё? Лишь бы не реальность! Но это несомненно по-настоящему, как и боль, как и кашель, как и комок в горле, как и вся эта болезнь. Идиотская болезнь! Зачем сейчас? Ну, почему? Он ведь только стал счастлив, только ощутил себя любимым, нужным, важным… Точно. Какого чёрта есть вообще этот кашель? Джон же его любит, наверняка. И Шерлок верит в это, искренне верит, так почему? Неужели… Нет, нет. Этого не может быть… а вдруг? Что если на самом деле нет лечения совсем, полностью, и поэтому Мориарти был так уверен? Но он видел документы, видел… Чёрт! Мысли вновь путаются, снова туман в глазах. Он не должен отключится, не должен умереть. Он будет жить, будет. Откашлявшись, сообразит как всё на деле, когда разум будет чист, а сейчас нужно выжить. Просто выжить. Тем временем Джон, впервые увидя приступ в самом разгаре, сначала стоял в некотором оцепенении, но быстро пришёл в себя, однако до сих пор продолжал просто смотреть на Шерлока. В голове Ватсона так и крутились слова Майкрофта: «Приступы? Да, они несомненно худшая часть болезни, и дело ведь даже не в кашле, боли, крови или цветах. Хоть они главная часть, но есть одна маленькая деталь, которая портит многое: их не остановить со стороны. Делайте что хотите, найдите хоть сотню лучших препаратов, врачей, но они будут бессильны». И вот это бессилие перед болезнью и разрывало доктора. Он видел как страдает Шерлок, видел как кровь появляется на его руке, и как сжимаются пальцы на горле, появляются слёзы на глазах, но ничего не мог сделать, не мог это остановить. Но, простояв так несколько секунд, Джон не выдержал: пусть он не поможет, пусть, но будет рядом, как и говорил, как и хочет. Резко сократив расстояние между ними, Ватсон встал так, чтобы Холмс увидел его, что и произошло. Тогда Джон убрал руку Шерлока от шеи, переплёл их пальцы, и, уверенно глядя на детектива, произнёс: — Ты справишься, я верю. А когда будет больно, то сжимай руку, хорошо? Но вместо ответа Шерлок лишь крепче взял Джона за руку и попытался через силу улыбнуться, но вскоре оставил эту затею. Тем не менее теперь он ещё больше стал уверен, что справится, всё сможет, потому что сейчас он не один, сейчас его поддерживают, в него верят, и он оправдает ожидания, одолев этот чёртов приступ. И вот Шерлок сжал руку Джона, сделав последние усилия, и выкашлял цветок. Протерев рукавом губы и выпрямившись, он вдохнул полной грудью, чувствуя себя даже слишком хорошо, и потом посмотрел на Ватсона, который выдохнул, поняв, что теперь приступ закончился. Всё ещё ощущая небольшую слабость, Холмс устало улыбнулся, мягко проведя пальцем по руке доктора, и поцеловал его в висок, прошептав: — Спасибо. — Неужели так происходило каждый раз? — Джон свободной рукой протёр капельку крови, оставшуюся на подбородке. — Это мелочи, Джон. Теперь всё хорошо… — Хорошо? Шерлок, я же видел тебя, что с тобой было. И ты хочешь сказать, что это мелочи, что не стоит обращать внимания? — детектив грустно усмехнулся в ответ. — По крайней мере сейчас. Понимаешь, я… я… — он отвёл свой взгляд и нахмурился, всматриваясь куда-то, а потом вздрогнул. — Шерлок? Что с тобой? Ещё один приступ? Джон взволнованно засыпал его вопросами, почувствовав как напряглось тело Холмса, но тот ничего не отвечал, кажется, даже не слышал, что его спрашивают о чём-то, и оставался в своих размышлениях. А потом вдруг лицо Шерлока просияло, и он радостно и легко рассмеялся, наконец, обратив внимание на Джона, который теперь стоял в ступоре от такой резкой смены настроения. Но как же Холмс был сейчас взволнован, рад, ведь всё решено! — Джон! Этот цветок — просто посмотри на него. Видишь? Он увядший, Джон, вялый, мерзкий и увядший, — быстро заговорил Шерлок, показывая цветок, лежащий на кровавой руке. — Неужели ты не понимаешь? Всё это время они были белые, красивые, чуть ли не первый сорт, будто только сорванные. Они питались у меня внутри, там и цвели, распускались и поэтому были свежие, красивые, а теперь? Да они ведь умирают там, исчезают, сохнут. У них нет питания, нет ничего, и им остаётся только смерть. А, значит, я буду жить, и всё закончилось, всё окончательно в прошлом и не вернётся, никогда не вернётся. — И больше не будет кашля, ты будешь здоров и жить без всяких приступов? — Ватсону передавалось восторженное настроение Холмса. — Да. А даже если они и будут, то что? Один, два, три — и всё. Да и с тобой, разве с тобой эти приступы будут что-то значить, Джон? — Ты ещё спрашиваешь? Конечно, будут. Ты мучаешься каждый раз, кашляешь кровью и даже на ногах иногда устоять не можешь. Пусть болезнь идёт на спад, но это не значит, что нужно снова её забрасывать, иначе ничего хорошего не выйдет. И этот серьёзный голос Джона, который так волнуется из-за болезни и говорит, словно Шерлок у него сейчас на приёме, и это долгожданное чувство полной свободы от цветов, от боли в груди и кашля — всё это было невероятно приятно. И детектив, чувствуя, как сильно важно Джону его здоровье, что тот даже разбрасывался такими формальными фразами, глухо рассмеялся. Ему было сейчас слишком хорошо, чтобы говорить серьёзно, он только хотел быть с Джоном, слышать его голос и ощущать тепло его тела. Поэтому Шерлок аккуратно поцеловал того в уголок губ и, лукаво улыбнувшись, сказал: — Не волнуйся: тебе, как своему личному доктору, я буду докладывать всё, — Ватсон вздохнул, понимая, что ничего из наставлений не выйдет. — Ты, как всегда, только отшучиваешься, — Джон отвечал наигранно серьёзно. — Так ведь нельзя, потому что доктор должен знать всё о своём пациенте, каждую деталь. Так что вам придётся всё рассказывать мне, мистер Шерлок Холмс. — Всё? Тогда… — он на секунду опустил свой взгляд, придумывая что бы сделать поинтереснее, — может, мне начать говорить прямо сейчас? — Стоит попробовать. Шерлок медленно приблизился к Джону, но так, чтобы они не касались друг друга, а лишь ощущали, что рядом кто-то стоит, что стоит сделать всего одно движение и их руки соприкоснутся. Потом Холмс несколько секунд молча стоял и пристально смотрел на Ватсона, создавая нужную атмосферу, вводя доктора в нетерпение и делая всё, чтобы тому хотелось слушать его больше и больше. Но и сам Шерлок стоял так не только ради своей затеи, он любовался, рассматривая каждую деталь этого лица напротив, вглядываясь в бесконечность в серых глазах и замечая растущий румянец на щеках. Больше же всего радовала одна деталь: что бы он не делал, как бы нагло не смотрел и пользовался ситуацией — всё это ему не надо скрывать. Да, теперь Холмс может наслаждаться, не скрываясь, и можно больше не смотреть в отражение в окне, а наблюдать прямо. И как же это прекрасно! А что если?… Если устроить «свидание»? Хотя сам Шерлок не очень-то и знает что там нужно, но Джон что-то говорил про то, что это только для двоих… Да, надо будет разобраться ему в этой теме… А сейчас, когда нужный эффект, был достигнут, и перестало быть нужным медлить, Шерлок тихо и растягивая слова заговорил: — Ну, если говорить про мои ощущения, чувства, то, во-первых, у меня в руке до сих пор чёртов цветок, который ужасно мешает и раздражает, ещё и пальцы липкие. Хотя это, конечно, не столь важно: руки всегда можно помыть, а цветок выбросить. Вот чего точно не выбросить из моей головы — это вас, мой доктор. И это моя вторая проблема, но, знаете, боюсь, что этого уже нельзя вылечить. Совсем никак. Но вам же стоит всё равно знать все симптомы и причины, верно? Я не знаю когда всё началось, надеюсь, вы мне это простите, но как только я заметил эту мою страсть, то… уже не смог забыть ни единой секунды. Меня невероятно тянуло к вам, и, представьте, я никак не мог сопротивляться этому желанию, а потом уже не захотел ни за что. А симптомы… Я так часто не краснел за всю жизнь, как за последнее время. И когда вы рядом я могу опьянеть лишь от одного вашего взгляда, и меня больше не будет никто и ничто волновать. Я с вами чувствую себя мальчишкой… И есть много ещё всего, но самое непостижимое, что мне всё это нравится. И для меня эти мгновения самые невероятные в жизни, для меня этот поцелуй затмил всё остальное, и для меня этого всего мало, и я хочу ещё и ещё. И вот последнее моё чувство, моё желание: прямо сейчас я хочу… — Шерлок, не сводя глаз с Джона, нагнулся к его лицу и приоткрыл губы, — ужасно хочу… — он медленно перевёл взгляд на губы доктора, почувствовав, как у того захватило дыхание, — в туалет. Сказав это и нагло улыбнувшись, детектив быстро отстранился и, смеясь, наблюдал за тем, как Джон недоумевает от такой выходки и удивлённо смотрит в его весёлые блестящие глаза. А потом, наконец, осознав произошедшее, он покраснел от стыда собственных мыслей, а через пару секунд вздохнул и глухо рассмеялся, несколько рассерженно посмотрев на Шерлока, который от этого ещё сильнее засмеялся. — О боже, Шерлок… — улыбаясь, с шутливой претензией проговорил Джон. — Нет, нет, — сквозь смех пытался говорить Шерлок. — Я не шучу и говорил сейчас полную правду при чём абсолютно серьёзно. В больнице я выпил лишний стакан воды, в общем… Я-я терпел всё это время, и, — он вновь рассмеялся, — мне на самом деле очень нужно в туалет. — Так иди и сходи, — он приподнял одну бровь. — Нет, постой… — Я и так стою. В конце концов, это не мне нужно. — Да, но… Ты столько раз повторял и уверял меня, что будешь со мной буквально везде, — Холмс выдохнул, собираясь с духом, — что я тут подумал: раз уж везде, то вдруг ты захочешь пойти и… — он не договорил и рассмеялся ещё сильнее чем до этого. — Чёрт, Шерлок. Ты отлично знаешь, что я не это имел в виду, — было видно, что Джон сам кое-как сдерживает смех и раздражается лишь для виду. — Так что можешь спокойно идти. — Но если вдруг… — Успокойся и иди. — Нет, послушай. Так вот, если вдруг ты изменишь своё мнение, то я, в целом, не против… — Не изменю. А теперь иди. — Просто помни, что у тебя есть прекрасная возможность… — Я её с радостью упущу. Шерлок хотел сказать ещё что-то, но лишь рассмеялся и ушёл. Да, это, конечно, было довольно глупо, но кого волнует? Ему нравится так шутить над Джоном, и тот не против, так что он может повеселиться на славу, и ещё ему нравится смотреть за реакцией своего друга… Ну, то есть, к счастью, уже не друга. В любом случае его всё устраивало. И ему нравилось, нравилось чувствовать, как бы больно иногда при этом не было, как бы сильно не хотелось иногда всё забыть. Ведь только сейчас, когда в его груди увядали цветы, в душе распустился настоящий букет чувств.