Ты мне веришь, Миш?

Парни перебрались на диван, кое-как расцепив объятия и скинув ботинки с косухами, не забочась о порядке. Доковыляли, хватаясь друг за друга, до зала, где упали на мягкую поверхность. Миша уткнулся в шею Андрея, одной рукой обняв его плечи, другой въевшись в его руку, цепкими пальцами окутав его ладонь. Гель для душа с мягким, далеким фруктовым запахом щекотал его нос приятным ароматом. Он жался к уверенному телу, пытаясь стать частью Князева, воссоединиться с соулмейтом полностью, это было так необходимо, но так невозможно. Горшок не мог принять, что физика ограничивает их крепкую ментальную связь, их спаянные души, не дает им обрести единую форму, никогда больше не расставаясь, своими законами, такими приземленными и глупыми своей четкостью и точностью, своей строгостью. Ему непонятно было, зачем это, когда можно отдаться прелести единства, гудящего своей разорванностью и требующего их слияния, тревогой отдаваясь в голове. Вот так устроен мир, и двум стремящимся друг к другу парням, вожделеющим духовное соприкосновение, не под силу изменить стандарты вселенной. Нервный острый выдох, и мурашки промаршеровали по шее Андрея, словно пробежала многоножка, резво перебирающая своими лапками. —Чертов, чертов мир, мы не можем...не можем...быть ближе, понимаешь, да? Хотя я знаю...это...как нам сократить расстояние. Ну, мы это...можем типо обмануть мир, понимаешь, мы можем...можем по сути побывать...это...ну, друг в друге. - выстонал на ухо Горшенев. Князев прислонился лбом к горячему лбу Миши, любуясь его огромными, с первого взгляда черными глазами. Теперь он видел раздувшийся круг зрачка, поглотивший почти всю радушку, а вокруг кольцо цвета сгоревшей выпечки —Ты хочешь? —Да. Ладонь Андрея спряталась под грубой тканью свитера, гуляя вольно, словно на снежной равнине, девственно чистой в своей белизне, как новорожденный снег, пока первый несчастный не выйдет из густой унылой тьмы подъезда на глухую улицу и не оставит цепочку следов, какую Князев оставлял поцелуями, откинув царапающую черную кофту. Он прижал его лопатки к дивану, заставив лечь, и разгоряченно прикусывал плоть. Миша чувствал, как горячие потоки крови передавали биение сердца в виски, запястья, как с усиленной мощностью дрожал его насос. Влажные тропинки на прозрачной коже бликовали, робкие первые засосы небрежным мазком брусничной краски разбавляли однотонный холст тела. Горшок сцепил свои тонкие прямые ноги за спиной Князева, толкнул на себя, так что тот повалился на хрупкую грудь Миши, выбив оттуда неконтролируемый выдох. Он нежно уложил голову Андрея в чашу своих рук, устанавливая зрительный контакт. Лазурные бухты глаз лишь слегка всколыхнулись, слабая волна скромно проскользила по спокойной глади. Нет, он ошибался, настоящее цунами угрожающе поднималось, спрятанное за шторкой безмолвной поверхности, теперь он видел, теперь понимал.   Князь стянул переливающиеся на свету кожаные штаны Горшенева, потом разделся сам и снова въелся рваными поцелуями в шею, в любопытно выглядывающие острые ключицы, в робкие тощие плечи. —Я хочу, чтобы ты слился со мной, понимаешь, да? Князев излучал смутное удивление. —Засунь...в меня. Тот беспокойно покосился вниз, заламывая пальцы. —Хочу разрушить систему,  делать то, что хочу, быть с тем, с кем хочу, сблизиться запретно, и плевать на все! Андрюш, давай. —Но...я...блин, Миш, это как? Горшенев сел, разрушив романтическое веяние близости, ободряюще приобнял нарешительного парня. —Нужна смазка, тебе же больно будет. —Я что, не панк по-твоему? -Панк... Горшок упал обратно на диван, резко потянув за собой Князева, не разрешая договорить, прижался поцелуем. Его губы были слегка солеными от засохшей крови после вчерашних глубоких вмятин от неконтролируемого удовольствия. Ненавистный холод оставил шрамы потрескавшегося пространства, но они все равно оставались мягкими и приторными, как сладкая вата. Андрей смочил член слюной, повинуясь желанию Миши, не хотевшему больше медлить, вылизывая друг друга: ему не терпелось сойтись воедино, скупо преодолеть физический барьер. Хотя бы так, грубо и приближенно, но на время слиться, превратившись в единый организм: идентичные мысли и одно, управляющее идеями тело, оживляющее сказочные миры. Все подмечали, что их видение мира шло в унисон, музыканты были неразрывны, они не могли друг без друга: один умел выражать их бьющиеся в черепной коробке мысли, освобождать их, выливать в мир, а другой делал их выпуклыми, закачивал в них жизнь. Два элемента, сейчас трансформирующихся в один. Неправильные, недоделанные порознь, и мощный инструмент в дуэте. Теперь одно целое.   Князев неспешно проскользил внутрь, еще дальше, чем когда их языки путешествовали во ртах друг друга, глубже. Щадяще медленное продвижение Горшенев встретил с недовольством, требуя большего, и светловолосый уступил. Он был наполовину в нем, когда Миша не смог сопротивляться импульсу и с болью застонал, продолжая погружение Андрея, потянувшись к нему тазом, ненасытно вбирая в себя больше. Переняв эстафету, тот подался вперед, разрывая жжением неподготовленного, но не отступающего анархиста, который барахтался на диване, хватаясь за уверенные руки Князя, бился, как муха, увязшая в паутине, через склеенные усилием челюсти выбегали непослушные, неповинующиеся запрету вскрики. На искусственно спокойном лице Миши лишь гибкие брови ненамеренно выдавали истинные чувства, как чутко настроенный прибор, реагирующий на раздражители. Андрей попытался замедлиться, но заподозривший это Горшок резко подался навстечу, отчего перед Князевым словно пролетел рой светлячков, а по телу прошли частые колебания, дойдя до мозга  преобразовавшиеся там в взрыв импульсов, протекших по нервам тела ливнем удовольствия. Внутри Миши жгло, плоть словно разрывалась, но он жадно брал, пока его не выбило резким ударом приятного чувства. Перед ним мелькало размытое пятно горячего тела, но взгляд не мог сосредоточится на нем, пальцы задрожали, мышцы отключились, и его руки упали, бросив норы вмятин на плечах Андрея, что прорыли, вонзаясь в упругую кожу.   Физическое удовлетворение смешалось с более тесным контактом, они кончили одновременно, и сшибающее удовольствие срезонировало с ментальной близостью, усилив блаженство. Раскаленные тела лежали рядом, их грудные клетки разрывало огнем, они с безумной частотой летели вверх и валились вниз. Миша чувствовал сердебиение в сжатых кулаках, будто держал в них два юных седца: свое и Андрея. Он с бесконечной нежностью посмотрел на Князева. Карамельные волосы от влаги стали темнее, обелепили лоб, воздух с силой врывался в грудь, голубые кристаллы глаз были обращены на него, но смотрели не на усталое лицо и лучи растрепанных прядей, не на живописные худые пальцы и не на изящное хрупкое тело, укашенное малиновыми пятнами его засосов, а куда-то вглубь. Горшок и так знал, что тот ощутил то же самое: он прочитал его и дал прочесть себя, не шифруя ничего, он упал в тайную пещеру самых сокровенных мыслей и разделил их, он впустил в себя его переживания. Теперь, когда физически один органим растекся, заново формируя два тела, их души остались спаянными, как газ могли проскальзывать друг в друга, деля объем поровну, и они больше никогда не потеряют эту связь.    Миша уложил голову на палящую грудь Андрея,  голова кружилась от жары. Он умиротворенно прикрыл веки, а Князев, провожая его в их общий сон, прошептал, как колыбельную: "Обещаю".