Пробуждение

      Энди оставил страх позади, но ощущал, что скоро снова с ним повстречается. Пока можно было торжествовать, наслаждаться радостью, переполнившей тело, наделившей его небывалыми силами — даже боль, до того державшая сердце в ледяных тисках, отступила, истаяла в этой горячей радости. Вся знать королевства была у его ног, внимала ему, готовая преклонить колени, и на лицах многих Энди видел не только ужас, но почтение. Гвардейцы остались стоять с мечами наголо, но и они не казались готовыми броситься в атаку.       — Я, принц Эндрю, герцог N-ский, из рода Коттонов, призываю вас к спокойствию, — сказал он, разведя в стороны руки, голос его был ласков, но полон силы. — Я вернулся с огнём, но будет он жечь вас или согревать — выбор за вами.       Все мечи до единого опустились. Пройдясь взад и вперёд вдоль колонн, Энди ощутил, как неотрывно следуют за ним десятки взглядов.       — Было это в четвёртый месяц, в пятый день его, — заговорил он, остановившись, без труда вспоминая подходящие строки Писания. Речь его лилась, словно песня, слова распирали грудь, как горячий воздух. — Отверзлись небеса, и были мне видения Его. Было слово Его ко мне, и бурный ветер шёл от севера, великое облако и клубящийся огонь были с ним, и сияние вокруг него. Из середины его был свет пламени, и видно было подобие животных, и таков был вид их: облик их был, как у человека, и у каждого из них два крыла, а ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у зверя, и хвосты позади них сверкали, как блестящий снег, и крылья их лёгкие сияли, как драгоценные камни. Звери эти явились, чтобы доставить меня в мир достойный и прекрасный, дабы я обрёл силу великую и прикоснулся к великой же мудрости Его. И вид этих зверей был как вид горящих углей, как вид лампад, белый огонь ходил между ними, и сияние от огня, и молния исходила из огня. И зверь поднял меня, и взял меня, и я отдался в его власть без всяких сомнений.       Норт на крыше склепа неловко шевельнулся, по стенам снова побежала пыль. Под хвостом затрещали кусты.       — Звери эти — драконы Дымной горы! — Энди повысил голос. — Мы с ними едины, их сила — моя сила, и я вернулся, чтобы поделиться ею!       — Это в самом деле ты, Эндрю? — прервал его бесцеремонный возглас принца Эрнеста. — Ты же умер! Ещё и сорока дней не минуло с твоих похорон! Преподобный! Преподобный, скажите нам, разве такое случается?! Разве люди возвращаются с того света?       Принц оттеснил растерянного гвардейца и выступил вперёд, зарыскал острым взглядом по сторонам в поисках Слайса. Тот нашёлся скромно стоящим поодаль, руки его были сложены в молитве, взгляд обращён к небу и полон восхищения. Навряд ли удалось бы добиться от него вразумительного ответа.       — Вот я стою перед тобой во плоти, возлюбленный брат мой, — вместо него ответил Энди. — Ты можешь слышать голос мой и видеть лицо моё — неужели ты успел забыть, как я выгляжу? Можешь взять мою руку и ощутить тепло моего тела. Я жив, и я вернулся, чтобы указать вам путь к лучшему будущему.       С этими словами он величаво сошёл по ступенькам, и гвардейцы попятились. За их спинами началось волнение, какое-то движение всколыхнуло пышные юбки дам, зазвенело доспехами. Сквозь людскую стену к склепу решительно прорвалась Хани, грозная, сверкающая начищенными латами, шаги её были тяжелы, но ещё тяжелее был взгляд, от которого каждый старался поскорее убраться с дороги. Встав перед принцем, она опустилась на одно колено и склонила голову так низко, что концы длинных тёмных кос легли на мостовую.       — Ваше Высочество! — произнесла она с придыханием, как они и задумывали.       Эрнест подозрительно взглянул на неё, но ничего сказать не успел. Сидящая на руках у кронпринца малышка Эдит ткнула в сторону Энди пальчиком.       — Дядя Энди принёс нам дракона, — сказала она уверенно.       — Устами младенца, — Энди не сдержал улыбки, продолжил громче: — Мой верный вассал узнал меня, и невинный ребёнок — тоже. Если ещё и Её Величество узнает своё дитя, будут ли развеяны ваши сомнения?       Её Величество почти без чувств распласталась по могучей спине сэра Флинта. Он воззрился на Энди сверху с недовольным видом, но всё же отступил и помог поставить королеву на ноги.       — Сын мой, — вымолвила она и протянула к Энди тонкие белые руки.       Толпа загудела, зашепталась, заколыхалась. Норт, неудобно сидящий на крыше склепа, снова ёрзал, переставляя лапы. Солнцу надоело глазеть с высоты, и оно стало лениво сползать с зенита.       Кронпринц, не отпуская дочери, приблизился к Энди и королеве. По его кивку гвардейцы сдвинулись вокруг, оттесняя прочих важных гостей подальше.       — Это всё, конечно, просто замечательно, — тихонько сказал кронпринц. — Рад твоему возвращению, дорогой брат. Полагаю, мы должны немедленно отправиться в замок и всё как следует обсудить. Вот-вот соберутся зеваки.       — Уже собрались, — Энди не видел из-за столпившихся вокруг, но мог поклясться, что у соборной оградки уже ширится толпа глазеющих на дракона. — Ни к чему торопиться! К тому же, разве позволительно провести День Вознесения без богослужения? Давайте окажем нашим гостям честь и позволим им присутствовать на торжестве!       — Под гостями ты имеешь в виду?.. — кронпринц приподнял брови.       В тот же миг над кладбищем словно засияло новое солнце, и Энди развернулся к свету лицом. Норт, всё это время не мигая следивший за ним сверху, закрыл глаза и запрокинул голову. Тело его утонуло в белом свету, взметнулись и опали крылья. Толпа взирала немо и неподвижно, только Эдит прикрыла лицо ладошкой.       Ставший почти человеком Норт с лёгкостью спрыгнул с покатого края крыши, распрямился, гордо и властно глядя перед собой. Хвост лёг позади него, когти хищно впились в белый камень ступеней. Руки гвардейцев было вновь сжались на рукоятках мечей, но миг спустя ослабли, будто ярко-зелёные змеиные глаза лишили их воли.       Едва дракон двинулся вперёд, толпа отхлынула, людские волны расступились, оставив Энди и кронпринца одних посреди мощёной площади. Королева оправилась от приступа слабости, строгим взглядом велела сэру Флинту держаться позади и сделала к ним несколько шагов, подобрав шелестящие юбки.       Энди дерзко встал к ней спиной, обратившись к кронпринцу.       — Перед вами, дражайший брат мой, — он вновь напомнил о родстве, — глава рода драконов Дымной Горы и лорд Непролазного леса, Свирепый Повелитель Северных Ветров.       Церемонно склонившись и взмахнув рукой, он тут же кольнул Норта намекающим взглядом, напоминая, что и ему требуется поклониться Его Высочеству.       Норт вопросительно поднял бровь.       Кронпринц остался невозмутим, только удобнее подхватил дочь и сам чуть опустил подбородок в благоволящем жесте.       — Почту за честь присутствовать на вашем празднике Вознесения, Ваше Высочество, — сказал Норт.       И знакомство состоялось.       Людская волна сбежала обратно шумным прибоем, преподобного Слайса стряхнули на землю с небес, на которых он блаженно витал — для того пришлось потрясти его совершенно не иносказательно. Под гнётом всеобщей неловкости, давлением любопытных и перепуганных взглядов Энди ничуть не смущался, он, покорно сложив руки в молитве, стоял в первом ряду перед склепом, в котором покоился его собственный гроб. Королева стояла рядом, вернув себе горделивую прямоту осанки и вежливую любезность улыбки. На скулах у неё играли желваки, на щеках рдел яркий румянец, который не могли скрыть даже заморские белила.       Более ею не владел страх — он уступил место злости. Эта злость не пугала Энди: и она, и ужас и восхищение прочих, всё это взращивало в его душе только сладкое чувство превосходства. Разумеется, от внимания публики не ускользнуло, как умышленно оставили в стороне Её Величество, первым приветствовав кронпринца, но укорить в непочтительности того, за чьим правым плечом возвышался жуткий и к тому же до рези в глазах прекрасный дракон с человеческим ликом, не осмеливался никто.       Слушая известные ему до последнего звука торжественные строки Писания, из уст преподобного Слайса кажущиеся заунывной молитвой за упокой души, Энди кланялся Великому Лорду и гадал, каким образом матушка обернёт ситуацию в свою пользу. В том, что это случится в скорейшем времени, он ничуть не сомневался.

***

      — Так ты живой, — задумчиво произнёс кронпринц Эдмунд, глядя на брата поверх бокала.       — Конечно, — свой бокал Энди опустошил в один приём. — Я скучал по нашему вину. Кстати, ты должен попробовать кофе. Оно обостряет работу мысли так же хорошо, как вино её умягчает.       От двух дюжин свечей исходило больше тепла, чем света, и личные покои кронпринца кутались в тени, кроваво-красный бархат кресел и тяжёлых портьер делался в них почти чёрным. Красный был цветом Коттонов и кронпринца сопровождал всюду. Энди готов был спорить, что даже исподнее брат носит благородно-алое.       Они вдвоём покинули пир, устроенный во дворце по случаю Дня Вознесения, тихо скрылись от любопытных взглядов и теперь говорили, как равные — по крайней мере, Энди надеялся на это. В покоях кронпринца было душно и тихо, сквозь затворённые окна не пробиралось ни ветерка, а из-за дубовых дверей не доносилось ни звука. Двое молчаливых стражников стояли снаружи и не подпустили даже Хани, конечно же, не оставившую побег Энди без внимания.       Драконам Энди велел оставаться на пиру.       — Кто тогда покоится в склепе? — кронпринц устало потёр глаза.       — Понятия не имею, — Энди дёрнул плечами. — Спроси матушку. Уже четвёртая попытка моего убийства обернулась для неё провалом.       Ослепительный миг торжества закончился, радость остывала под сердцем, вновь позволяя ледяным тискам сжаться на нём. Дела и заботы громоздились одна на другую. Энди тянул вино, катал на языке его сладость и надеялся, что ему, как и всегда, удастся разгорячить кровь и вернуть ритму сердца живость.       — Так ты для матери этот балаган устроил? — ничуть не удивился кронпринц. — Второе пришествие Великого Лорда… представляешь, какие слухи к утру заполонят Столицу? Что мы станем делать, когда к замку начнут сбредаться бедняки со всей округи, жаждущие хоть украдкой прикоснуться к божеству во плоти?       Он отчитывал Энди, точно нашкодившего ребёнка.       — Я устроил этот балаган для своей защиты. Кто посмеет поднять руку на воскресшего? Подтверждать слухи мы не будем. Опровергать, думаю, тоже не стоит, — Энди откинулся на спинку кресла и расслабленно вытянул ноги. — Божеством во плоти я быть не хочу. Назовусь, ну, допустим, Пророком, действующим по воле Лорда. Как считаешь, Пророк способен избрать нового правителя?       — Желаешь занять трон?       — Он для меня жестковат. Я желаю усадить туда тебя. Мне хватит и роли первого советника.       — Щедрый подарок, — кронпринц ответил усмешкой. — И хороший план. Признаться, одно время я сомневался в нашем с тобой кровном родстве — более не сомневаюсь. Тебе должно быть прекрасно известно, имей я притязания на трон — давно избавился бы от матери, но её царствование меня вполне устраивает. Самый яркий блеск рождает самую густую тень. В ней можно надёжно укрыться.       Голос его был преступно спокоен. Энди плеснул в бокал ещё вина — в бесчисленный раз за этот вечер.       — Это не подарок. Можешь считать это моим первым пророчеством. Кронпринцу Эдмунду суждено принять бразды правления королевством, Её Величеству Элеоноре Второй — отправиться на покой в уединённый храм где-нибудь на востоке, а восьмому принцу Эндрю — занять пост королевского советника. Кто знает, что случится, если не слушаться пророчеств? Не охватит ли земли всего королевства огонь, истребляющий непокорных?       — Твои ручные драконы, — понятливо кивнул кронпринц.       — Мои драконы, — подтвердил Энди. — Я не желаю видеть мать ни на троне, ни подле него, и драконы разделяют мои желания.       — В таком случае не проще ли убить её? — кронпринц отставил бокал, тон его голоса стал деловым. — У меня есть достойные люди, способные справиться с этим.       — Подольёшь ей яду в вино? — руки у Энди заледенели, он вспомнил о словах Линде. — Или устроишь несчастный случай на охоте?       — К чему действовать так неуклюже? Есть состав, который, будучи добавленным в румяна и пудру, приводит к головным болям и постепенному охладеванию сердца. Она скончается тихо и мирно, быть может, не очень быстро, но глуп тот, кто не умеет ждать.       От этих слов сердце самого Энди запнулось на миг, после зачастило с утроенной скоростью.       — Думаю, этот состав мне известен, — сказал он со всем спокойствием, на которое был способен. — Золотой гребень для волос также можно им обработать, я прав?       — Не исключено, — кронпринц пожал плечами.       От вина у Энди стучало в висках, щеки пылали.       — Я не хочу ничьих смертей, — отрывисто бросил он. — Обо всём можно договориться. Слово сильнее меча.       — И при этом ты грозишь всему королевству праведным огнём в случае непокорности, — кивнул кронпринц. — Слово имеет силу лишь тогда, когда силой обладает произносящий его — думаю, тебе теперь известно это лучше, чем кому бы то ни было ещё.       Долгую минуту стояла густая тишина, нарушаемая лишь гулом крови, чересчур быстро бегущей по жилам. Вино сделало своё дело. Энди расстегнул пуговицу и дёрнул воротник, борясь с духотой.       — Думаю, я готов пойти тебе навстречу, Эндрю, — наконец сказал кронпринц. — Не из страха перед драконами — из желания узнать, каковы причины твоих действий. Тобой движет не жажда власти, не стремление отомстить матери. Считаешь ли ты, что предложенное тобой «пророчество» пойдёт на пользу не одному лишь тебе, но и всему королевству? До того ты жил в своё удовольствие, занимаясь лишь тем, что порочил честь нашего рода глупыми выходками. Если теперь ты способен подумать о других и предложить достойный план действий на благо королевства, я согласен его выслушать.       Оставив без внимания колкости и кое-как собрав разбежавшиеся в стороны мысли, Энди сел прямее и кратко рассказал брату о своих идеях — о дороге сквозь Непролазный лес, о присоединении земель вокруг Дымной горы, о жаловании Норту герцогского титула и избрании его фаворитом. О преимуществе в затяжных войнах с Дикими землями, о превосходстве над соседями, о перераспределении средств. Кронпринц кивал, поглаживая нетронутый бокал — за весь вечер он так и не сделал из него ни глотка.       — Пожаловать дракону титул герцога я согласен, — сказал он так, словно уже сделался королём. — Но чтобы мужчина был твоим законным фаворитом… этого я не могу допустить. Представь, что подумают люди? Не боишься ли ты, что они решат, будто подобные отношения являются чем-то… нормальным?       — А чего ненормального в наших отношениях? — Энди зло сощурился. — Кроме того, какая кому вообще разница, что делает принц, у которого есть два ручных дракона?       Он разрешил себе немного расслабиться: перейдя к обсуждению частностей, брат явственно дал понять, что в целом принял его сторону.       В конце концов они скрепили соглашение рукопожатием. Ладонь у кронпринца была жёсткая, привычная не только к перу и бумаге, но к мечу и конской упряжи.       — Матерью я займусь сам, — сказал Энди, выбираясь из-за стола и роняя локтем опустевшую бутылку. — О прочем, смею надеяться, мы договорились. Ты займёшь трон, я буду советником, Норт — герцогом. Драконов никто и никогда больше не обидит… И никаких смертей не случится.       — На мой взгляд, тебе давно пора повзрослеть, Эндрю. Тот, кто не готов проливать чужую кровь, обязательно прольёт свою. — Кронпринц снова сел и позвонил в золотой звоночек. — Однако мы действительно договорились.       Стражники распахнули двери. Нетвёрдым шагом выйдя в прохладу коридора, Энди окунулся в отдалённые звуки пира. Несмотря на близость полуночи, торжество не кончалось. Где-то там, внизу, люди поднимали бокалы не только в честь Дня Вознесения, но и в честь удивительного воскрешения младшего принца, а также в честь драконов — настоящих, в самом деле волшебных, с чешуйчатыми хвостами и холодными змеиными взглядами.       Хани ждала его, латы её поблёскивали в свете факелов, рука лежала на навершии меча. Увидев Энди, она не двинулась с места, но на лице её отразилось облегчение.       — Я жив, меня даже не отравили… вроде бы, — выговорил он заплетающимся языком. — Теперь всё будет отлично. Идём, продолжим праздновать!       По дворцовым лестницам он слетел не споткнувшись, не запыхавшись — что ему теперь были эти до смешного низкие ступени! Вытканные золотом гобелены и высокие зеркала, портреты предыдущих королей и королев промелькнули по сторонам и остались позади. Энди сбежал из главного зала тайком, а вернулся у всех на виду и взмахнул плащом, как полдня назад взмахивал им на кладбище, притянув к себе взгляды. Сквозь парадные двери он нырнул в жар тысяч свечей и слепящий блеск, в птичий гомон и рыдания лютни, в толчею и ароматы кушаний. Снующие туда-сюда слуги расступились, лица их омрачил благоговейный ужас при виде воскресшего драконьего принца. Поднявшись к столу с гордо поднятой головой, Энди занял своё место по левую руку от матери и кивнул ей без капли страха. Сэр Флинт, стоящий позади её трона, ужалил его сердитым взглядом, Норт и Уэст, как почётнейшие из гостей, сидящие от королевы справа, встретили его с тем же облегчением, что и Хани.       Всё шло, как задумано, и всё было прекрасно. Только герцога Линде нигде не было видно, и сердце продолжало сдавливать в ледяных тисках.       Энди схватил со стола бокал и осушил, не чувствуя вкуса.

***

      Средний принц Эрнест был изрядно пьян — пусть и не настолько, чтобы завершить празднование под столом среди ног пирующих. Когда Энди в очередной раз выбрался на открытую галерею в главном зале, чтобы в тишине и спокойствии раскурить трубку, Эрнест ввалился туда вслед за ним и сгрёб за плечи. Роста они были одного, но в сильных, жилистых руках брата Энди ощутил себя крошечным.       — Эндрю, вот же паршивец, — нараспев протянул Эрнест ему на ухо. — Отвечай, как тебе удалось воскреснуть?       — Великий Лорд застал меня в покоях своего архангела. Пришлось собирать вещички, — скромно глядя в пол, ответил Энди.       Эрнест хохотнул.       — Всё твои шуточки! А драконы откуда? Ну и зверюги — и рога у них, и хвосты, и когтистые лапы. Где ты их отыскал, как сумел подчинить?       — Они мне не подчиняются, — Энди наконец смог сбросить его руку и отодвинулся, опёрся спиной на балюстраду. — И они никакие не звери. Ну, по крайней мере, не везде…       В галерее, снаружи обходящей главный зал, было чуть свежее, высокие арки её смотрели на южный сад. Воздух благоухал весенними цветами — Энди узнал сирень и гиацинты. Розам, к счастью, ещё не пришёл срок распуститься.       — О, Лорд, ты к ним со своей ерундой полезешь? — надменно фыркнул Эрнест. — Брось эти шалости, не позорься. Ты ведь взрослый уже совсем — даже умереть разок успел!       — Что, сам на них виды имеешь? — подначил его Энди. Сам он, увы, тоже давно был чертовски пьян. — Не надейся, своими драконами я делиться не намерен. Кроме того, Великий Лорд уже связал нас прочнейшими узами.       Эрнест заморгал, лицо его в один миг изменило выражение, став донельзя удивлённым. Рыжие брови взлетели на лоб.       — Ты же не хочешь сказать, что драконы оказались такими же… как ты? — спросил он медленно и ошеломлённо.       — А что тебя удивляет, дорогой мой брат? — Энди взмахнул ресницами. — Должно быть, ты думал, что «таких, как я» на всём белом свете пренебрежительно мало? Вздор! Да каждый пятый гвардеец…       — Нет, ну а как же сказки? — заспорил Эрнест. — Помнишь, в детстве Элиза читала нам сказки? Там все были нормальные!       — Увы, не могу припомнить — наверное, в эти дни я лежал с лихорадкой или был заперт в покоях за очередную шалость, — Энди закатил глаза. — Я читал их сам, в нашей библиотеке, и мне, в свою очередь, кажется абсолютно невероятным то, что ни в одной из этих сраных сказочек принц не сказал принцессе — прости, ты, конечно, миленькая, но я люблю члены! Ни в одной!       Эрнест отшатнулся от него, вновь переменившись в лице — теперь его искажала гримаса брезгливости.       — Последил бы за языком, ты же всё-таки принц, — велел он строго и совсем трезво.       — Послежу, — Энди кисло ему улыбнулся. — Пойду обращусь к одному из драконов и подыщу своему языку применение получше, чем наш с тобой бесполезный разговор.       Дракона искать не пришлось — портьера, отделяющая галерею от главного зала, качнулась, на полу Энди увидел белый чешуйчатый хвост. Любопытствующий Уэст заглянул к ним, шевельнул длинными ушами.       — Ваше сиятельство, гости несколько обеспокоены вашим отсутствием, — сказал он, путаясь в титулах.       Он раскраснелся, был взъерошен и блуждал взглядом по сторонам. Вино лилось рекой — тот, кого пробирало до слёз от одного только запаха ягодной настойки, мог легко в этой реке захлебнуться. Эрнест встретил его нахальным взглядом, посмотрел снизу, и Уэст ему улыбнулся.       — И ваше сиятельство тоже очень ждут за столом, — сказал он, вежливо наклонив голову.       Эрнест покосился на его рог, посмотрел на хвост, подметающий пол.       — Ящериц на охоте я привык давить сапогом, — сказал он. — Но с тобой так не выйдет, похоже.       — Принцев мы с братом привыкли разрывать на клочки, — Уэст с деланной скромностью потупил взгляд. — Но для вас я с радостью сделаю исключение! А что, вы любите охоту, ваша вашесть? Доводилось ли вам охотиться в Непролазном лесу? Там, знаете ли, водятся такие жирные кролики…       Он на миг показался трезвым, кивнул Энди и увлёк уже совсем не возражающего Эрнеста за собой прочь из галереи. Энди долго стоял не двигаясь, высматривая в зале Норта. Тот весь вечер держался молодцом и старательно не выказывал раздражения, только много пил и почти не выходил из-за стола. Занятый делами государственной важности, со всеми и каждым говорящий о своих драконах, Энди как-то совсем забыл о том, что им и самим неплохо было бы уделить внимания.       Сладкий запах цветов удушал, из груди вырвался резкий кашель. Всем весом опёршись на балюстраду, Энди задышал носом и задумался о том, чтобы выбраться на свежий воздух — и уже после этого отыскать Норта, заглянуть ему в лицо, коснуться руки. За прошедший день им удалось перекинуться всего парой фраз.       И галерея, и главный зал остались позади. Дворцовые коридоры покачивались, и Энди представилось, что вся Столица отделилась от материка и плывёт теперь по морю, как огромный корабль: маяк стал носовой фигурой, флаги на дворцовых башнях — парусами. Шумно хватая ртом воздух, он миновал зыбкие полы и стены, окривевшие колонны и размякшие ступени и незаметно для себя оказался на улице. Ночь была по-летнему тёплой, на внутреннем дворе пели сверчки. На цыпочках прокравшись к фонтану, Энди обернулся — двое стражников, обычно несущих пост на главной лестнице, сейчас были пьяны, их голоса слышались из ближайших кустов, сопровождаемые звоном бутылок. Те же, кто стоял у ворот, увидеть его пока не могли.       Встав на колени, он перегнулся через каменный борт фонтана, зачерпнул воды и умыл разгорячённое лицо, затем набрал пригоршню и напился. У воды был тинистый привкус. Слабость обложила всё тело толстым слоем ваты, мешая двигаться, вращение мира вокруг не останавливалось. Должно быть, он был смертельно пьян — или же пьяняще близок к смерти.       По краешку поля зрения скользнула тень. Энди разглядел блеск доспеха — Хани никогда не умела прятаться. Поднявшись на ноги, он нашёл её взглядом, и она перестала таиться, поспешила к нему, и пусть лицо её скрывалось в ночной тени, он готов был поспорить, что оно выражает крайнюю степень беспокойства.       — Я всего лишь вышел подышать! — сказал он ей трезвым голосом. — Это никакой не побег.       — Не сомневаюсь, — она остановилась в двух шагах от него. — Я и сама просто вышла подышать воздухом. Внутри все как будто ополоумели. Его Высочество принц Эрнест пьёт с Нортом и Уэстом — не пойму, драться они собираются или брататься.       Фонтан плескался водой, брызги долетали до лица Энди, и всё вокруг из-за них пахло тиной. Сверчки рядом с ним были неслышимы, как и металлический лязг доспеха Хани, когда она опустилась на каменный бортик.       — Спина так ноет, — сказала она. — Кошмарно долгий был день.       — Кошмарно, — согласился Энди.       О Хани он тоже сегодня почти не думал.       — Как для тебя прошёл полёт? — Он заходил перед ней туда и сюда, неуклюже подволакивая ноги, то вскидывая на неё взгляд, то вновь роняя его на серую брусчатку.       — Никак. Я дремала, — последовал скупой ответ.       — А. Ну, отлично.       — Угу.       Мысли тонули в плеске воды, мир покачивался. Неловкость нарастала — ощущал ли её один только Энди?       — Что сказал кронпринц? — помедлив, спросила Хани.       — Что согласен на мои условия. — Энди вытащил из-за пазухи трубку, нажал на загубник, провёл пальцами по шершавому чубуку.       — Значит, всё вышло, как ты и хотел?       — Похоже на то.       Он зацепился носком сапога за камень брусчатки и остановился.       — Ты молодец, — серьёзно сказала ему Хани. — Ни у кого другого не хватило бы дерзости явиться верхом на драконе на собственные поминки и превратить их в государственный переворот. Перед такой толпой выстоять, нахамить королеве, а потом заручиться поддержкой кронпринца — никто бы с таким не справился, а ты смог. Я зря так за тебя волновалась.       — Ну, строго говоря, это не было моими поминками, я же ведь не Великий Лорд, пусть даже некоторые теперь именно так и считают, — забормотал Энди, едва не выронив трубку. — Я тут решил, что лучше буду называться Пророком — с Пророка как-то, знаешь ли, спрос поменьше, чем с божества во плоти…       Он вытер глаза рукавом, взъерошил себе волосы — корона потерялась ещё где-то во дворце. Сердце билось так сильно, что грохот его стал громче, чем плеск воды в фонтане.       У него ничего бы не вышло без помощи — никто не стал бы прислушиваться к нему, не имей он аргумента в виде двух гигантских огнедышащих ящериц, а без Хани он бы просто не дожил до самого этого дня. Он представил, как она шла к нему на выручку через лес, не зная даже, жив он или мёртв, ведомая одной только надеждой, и покраснел, радуясь, что в темноте этого не увидеть. Уэст был прав — ему стоило бы извиниться перед ней, стоило поблагодарить за ежедневную, ежечасную заботу о нём…       Ему много всего стоило бы ей сказать, но вместо этого он сел рядом и пылающей щекой прислонился к её прохладному наплечнику.       — Я думаю, надо бы плотников новых нанять, — проговорил он небрежно. — Окна во дворце щелястые, просто ужас. Не дворец — курятник какой-то, сквозняки гуляют страшные. Первым делом прикажу заняться твоими покоями. И кровати еще поменять бы надо, а то на тех, что сейчас в главной башне стоят, ещё мой прадед гвардейцев тискал. Перины новые постелим… может быть, на хорошей перине у тебя перестанет болеть спина?       — Может, и перестанет. А что, любовь к гвардейцам у вас семейное? — посмеиваясь, спросила Хани.       — Ага, конечно! Она наследуется вместе с цветом волос, — весело фыркнул Энди. — Портреты в галерее видала? Прадед тоже блондином был!       Послышался шорох — пьянчужки-стражники в кустах зашевелились и шустро выскочили на лестницу. Энди поднял голову. На верхней ступеньке перед открытыми дверями показались две фигуры, яркий свет позади не дал их разглядеть, но без труда удалось узнать массивные латы сэра Флинта и пышные юбки матери. Её Величество королева Элеонора Вторая прошествовала по ступенькам, верный капитан гвардейцев держался на шаг позади неё.       Хани поспешно встала и почтительно опустила голову: согнуться в поклоне ей не давал доспех. Энди остался сидеть, давящая боль в груди никуда не исчезла, и к ней от вида приближающейся матери прибавилась новая, острая, словно меж рёбер слева вогнали длинную тонкую иглу.       — Какая удача встретить тебя здесь, мой мальчик, — с нежностью произнесла мать, остановившись перед фонтаном.       За ней не тянулась пёстрым шлейфом толпа фрейлин и слуг, не высились истуканами гвардейцы — один только сэр Флинт с гордым видом замер неподалёку. Винно-красное платье её скрывала накидка из тёмного меха, по ней змеились солнечно-светлые локоны.       — Позвольте узнать, что вынудило вас покинуть торжество, матушка? — приподняв брови, осведомился Энди.       Он всё-таки сполз с борта фонтана, приосанился, как смог. В эту ночь он ни перед кем не собирался изображать покорность.       — Исключительно желание увидеть тебя, — мать улыбнулась. — Ведь ты так и не почтил меня личным разговором. А мне так о многом хочется тебе сказать!       — Моё упущение, матушка. В самом деле я тоже желаю с вами поговорить.       Что было причиной его отчаянной храбрости — вино или же плечо друга, стоящего рядом? Энди принял белую, тонкую руку матери, и они вместе проследовали к воротам замка. Стражники вынырнули из ночных теней и тотчас же бросились к решётке.       — Пусть Великий Лорд будет свидетелем нашей личной встречи, — сказала мать, поглаживая руку Энди.       Пальцы у неё были обжигающе горячими.       На подвесном мосту Энди проглотил новый приступ кашля и сбился с шага. Мать обогнала его и заботливо обернулась, но более руки ему не подала.       Они вместе шли вдоль рва, окружающего замок, по правую руку шумел город, в эту ночь ещё не заснувший, празднующий День Вознесения. В кабаках и тавернах пели, из подворотен слышались крики и визгливый хохот, и каждое окошко было яркой золотинкой на фоне чёрных стен. Сэр Флинт и Хани держались настороже, зыркали по сторонам и не убирали ладоней с оружия.       Чем ближе была Соборная площадь, тем тише становилось вокруг. В священную ночь не нашлось безумцев, что согласились бы поступиться церковными заветами — а те требовали уступить земной дом Великого Лорда его единственному хозяину. Ни один нищий не слонялся в эту ночь на паперти, и дьяконы не несли всенощного бдения в галерее. Жители Столицы шумно пировали — собор был нем. Стали слышны лягушки во рву, звон насекомых в кустах перед ним.       Энди брёл, с трудом переставляя ноги, но держал голову высоко. Он обещал Эдмунду, что сам разберётся с матерью, и для того как раз выдался шанс. Пусть Норт и Уэст остались во дворце, но Хани шла рядом — родная, надёжная, и Энди совсем ничего не боялся. Мать вышагивала впереди их маленькой процессии, высоко подобрав свою тысячу алых юбок. Узкоплечая и тоненькая, как юная девица, ростом она была ненамного выше, чем Энди, и в лунном свете казалась сотканной из воздуха, будто не человек, а волшебное существо.       Но Энди было прекрасно известно то единственное Волшебство, что существовало на земле, и она к нему не имела никакого отношения. Мать была всего лишь человеком, и он, обуздавший драконов, должен был легко с ней справиться. Он готов был простить ей попытки убийства, готов был примириться с завистью и злобой — если бы она согласилась без боя оставить трон, передать его в руки Эдмунда и покинуть Столицу.       Мать была всего лишь человеком, но, выходя на паперть, Энди вспомнил собственные слова о том, что человек бывает страшнее любого дракона.       Белая колокольня собора возвышалась над городом, словно указующий перст, направленный в небо. Силуэт её, подсвеченный взошедшей луной, был отчётливо виден на серости редких облаков. Безмолвный и строгий, собор наблюдал за Столицей витражной розеткой над главным порталом, лепестки цветных стёкол в ней напоминали о любимых цветах королевы. По сторонам от розетки были белые ангелы, а под ними — святые с пустыми глазами и Великий Лорд собственной персоной. Энди предстал перед ним, поднявшись по широким ступеням, и едва смог удержаться от того, чтобы преклонить голову.       Портал обрамляли фестоны из дубовых листьев, Энди задел один лист пальцами, и он показался ему тёплым — до того холодны стали его собственные руки.       Мать поднялась по ступенькам следом, и сэр Флинт приоткрыл перед ней одну тяжёлую дверную створку.       — Не кощунственно ли поступаться церковным каноном, матушка? — спросил Энди, не решаясь переступить порог.       — Ничуть не более, чем являться с того света, мой милый, — ответила мать.       Едва они оказались внутри, она тихо сказала:       — Я провела здесь три ночи, когда ты погиб. Я просила Его принять твою душу с почестями, несмотря на все грехи, что ты успел совершить. Ты не виноват в них, тебе не нужно раскаиваться — тот, кто немощен телом и духом, по природе своей не может быть грешником.       — Вы не знаете даже о трети моих грехов, матушка, — ласково произнёс Энди.       Слова его унеслись ввысь под тёмные своды, стали там дуновением ветра и вернулись лёгким шорохом, словно сами святые со стен ответили на них.       Энди знал: Рай и Ад — просто сказочки для дураков. Величайшим из лордов был, пожалуй, лорд Коттон Первый, пусть в его честь и не строили церквей, и за все его земные заслуги удостоили только памятником посреди замковой площади. Энди не верил ни в одного из богов и не боялся их гнева, но теперь отчего-то пугливо вздрогнул и обхватил себя за плечи.       Более он не был мертвецки пьян, вино перестало горячить кровь, но полы и стены остались настолько же зыбкими, а каждый шаг грозил обернуться позорным падением.       — Ох, разумеется, я знаю всё о тебе, мой милый, — нараспев протянула мать.       Неф был залит светом луны, с равной холодностью глядящей в каждое из высоких окошек. Мать двинулась к алтарю вдоль рядов узких скамеек, и бесчисленные юбки её шелестели, словно змеиная шкура, трущаяся о камень. Энди шёл за ней как зачарованный.       — Мне всегда было известно о твоих пристрастиях и о твоих недугах, — сказала мать, опустившись на скамью в первом ряду. — Не беспокойся, несмотря на них, я всё равно люблю тебя. Ты отдал бы Лорду душу ещё в младенчестве, если бы не моя забота.       — Надо же, а я думал, что за моё спасение следует благодарить герцога Линде.       — Думаешь, он бы стал действовать не по моей указке? — она любовно расправляла складки на юбке и на Энди не смотрела.       — Насколько мне известно, матушка, именно так светлейший герцог и поступает в сотне случаев из ста — действует без чьей-либо указки. Людям вообще свойственно поступать так, как им самим хочется — особенно когда они имеют вес при дворе и способны сами раздавать приказы.       Встав спиной к алтарю, застланному алым бархатом, Энди окинул взглядом ряды скамеек, тонкие колонны и хрупкие деревянные загородки перед галереями, тяжёлые кресла для певчих за ними, рельефные узоры на стенах и картины из Писания в простенках между окон. Подняв взгляд к самому куполу, он вновь опустил его к порталам входа и похолодел ещё сильнее, чем прежде. Хани не было — видно, она вместе с сэром Флинтом осталась снаружи.       В соборе они с матерью были одни.       Норт и Уэст во дворце — Эрнест не отпустит их, пока не упадёт замертво от вина и крепкого мёда. Даже будь пир окончен, а они — свободны, им неизвестно, где он находится, и на помощь ему они не придут. Даже если он закричит сейчас, бесстыдно признаваясь в охватившем его ужасе, они не услышат его голос. Для чего только он последовал за матерью? Должно быть, рассудок его помрачился от не стихающей боли в груди, разум излишне смягчился от вина, которым он пытался эту боль успокоить.       Трясущимися руками Энди вытащил трубку, сунул в зубы мундштук и прислонился спиной к алтарю.       — Не стоит рассуждать о том, что тебе неизвестно, — мягко укорила его мать. — Ты всегда берёшь на себя слишком многое, судишь о людях при том, что никогда не был ни с кем близок, желаешь того, чего никогда не сможешь заполучить. Признаюсь, всем в нашем роду свойственно упрямство и своеволие, но недостижимого никто из нас никогда не желал. Всё потому, что каждый из рода Коттонов способен на многие свершения. Мы с рождения имеем выдающиеся качества — и я говорю не об одной лишь красоте. Да, все говорят — ты красив, каждый в Столице знает это, даже те, кто не видел тебя и краешком глаза. Твоё лицо действительно прекрасно, мой мальчик, с этим трудно поспорить, но ничем иным, кроме красоты, ты не обладаешь, потому мне непонятно, откуда же берутся твои желания?       — Я не желаю ничего, что не смог бы достичь, — проговорил Энди, крепко стиснув в зубах мундштук трубки.       — Ты хочешь лишить меня трона, — мать наконец подняла голову. — Должно быть, ты не понимаешь, что тебе бремя правления не по силам.       — О, я не собираюсь править. Этим займётся Эдмунд. Я возьму на себя скромную роль советника при его королевском величестве, а Норт мне поможет. Он будет моим фаворитом.       Он смотрел ей в лицо, подмечая видимые даже в лунном свете следы прошедших лет — складки у крыльев тонкого носа, дряблость кожи на скулах, обмякший подбородок и потяжелевшие веки. Ни румяна, ни пудра не могли вернуть ей былой красоты, и ей самой было это прекрасно известно. В волосах её поблёскивала седина, и Энди подумал, что плод нежной любви луны и солнца всю солнечность в её случае уже растерял.       Да, телом он был слаб — но и в её отощавших, иссохшихся руках ему не виделось силы. Пожелай она сейчас вонзить нож ему в грудь или сжать ладони на его горле — он бы ей не позволил. Он мог убежать, увернуться от любого её оружия.       — Ты снова судишь о том, в чём не разбираешься, — всё с той же заботой в голосе сказала мать. — Этот дракон прекрасен и телом, и духом — думаешь, он захочет связать жизнь с таким, как ты?       Горло Энди перехватило.       — Мы уже связаны, — выдавил он. — Связаны Великим Волшебством. Я его разбудил, он любит меня.       — Бедный мой мальчик, как же глубоки твои заблуждения, — она сочувственно закачала головой. — Может, ты и привязал его к себе волшебством, но ни о какой любви не может идти и речи. Посуди сам: встреть он тебя в другое время, имей он возможность выбрать, к кому привязаться, разве он хотя бы взглянул в твою сторону?       Она встала, и он вжался спиной в алтарь. Боль в груди стала нестерпимой, и только истинным чудом вышло не скривиться от неё, не издать ни звука. Левая рука онемела и повисла вдоль тела.       — Ты ничего не сможешь дать господину дракону, ты даже не сможешь назвать его своим избранником, — сказала королева наставительно. — Ты рождён мужчиной, и пусть твоя знатность позволяет тебе иметь особенные предпочтения, они должны оставаться маленькими детскими шалостями, о которых непристойно говорить вслух. Ни один священник не благословит вашу связь, ни один человек не захочет быть твоим подданным. Назвав мужчину фаворитом, ты опорочишь и себя, и его, унизишь перед всем миром.       Зубы его разжались, трубка выпала. Королева переступила через неё, шелестящие юбки проглотили её, будто змея — добычу.       Сердце Энди звучало громче колокольного звона перед утреней.       — Любви ему ты тоже дать не способен, — продолжала королева. — Ты прекрасно знаешь и сам: не пройдёт и недели, как ты засмотришься на кого-нибудь из новичков в моей гвардии или на сына одной из маркиз. Тебе неизвестна настоящая любовь — иначе бы ты давно пришёл ко мне и раскаялся во всех своих проступках, или вовсе не совершал бы ничего, что порочит честь нашего рода. Иначе бы ты не был моим разочарованием.       Она стояла так близко, что он мог бы коснуться её, вытяни он руки вперёд.       — Но тебе совершенно не требуется волноваться о господине драконе, — с улыбкой добавила королева. — Не сомневайся — он весь этот вечер не сводил с меня восхищённого взгляда. Ты мудро поступил, что привёл его во дворец, здесь он сможет выбрать для себя лучшую партию. Я сделаю его королём и одарю любовью, и если Великий Лорд будет к нам благосклонен, то к следующему Дню Вознесения свет увидит девятый принц нашей крови.       Приступ острого кашля скрутил Энди, роняя в объятия королевы, лбом он уткнулся в тугой лиф её платья, и в ноздри тут же втиснулся тяжёлый аромат розовых духов. Вдохнуть глубоко Энди не смог, сердце словно заполнило собой всю грудь, стиснув лёгкие, и сколько бы он ни разевал рот, ни капли воздуха не смогло проникнуть внутрь — только этот навязчивый розовый запах облепил изнутри и нос, и горло, лёг невыносимой горечью на корень языка. Колени подогнулись, и он осел на пол, цепляясь за её юбки.       Королева осталась стоять, силуэт её раздвоился, затем разделился ещё, и теперь целая дюжина прекрасноликих женщин смотрела на Энди сверху вниз, и в коттонской синеве их глаз плескалась жалость к нему, слабому и немощному.       — Тебе нездоровится, мой маленький, — ворковала она, и эхо стократно повторяло её слова, обрушивая их на Энди. — Твоя мама здесь, она сделает всё за тебя. Ты можешь оставить этот мир со спокойной душой.       Снаружи послышался звон железа и грохот.       Мир качнулся в последний раз и померк, увечное сердце Энди трепыхнулось, отчаянно стукнулось в рёбра и замерло.