Пробуждение

            В День Вознесения колокола на Соборной площади зазвонили ровно в шесть, созывая жителей Столицы на утреннее богослужение. Преподобный Слайс не любил колокольного звона: громкие звуки рождали в нём смутное чувство тревоги, но противиться законам Писания и не отправлять звонарей в колокольню было ещё тревожнее.       Недавно сменивший прежнего, безвременно скончавшегося архиепископа, юный и нежный душой Брэдли Слайс твёрдо верил, что каждой земной твари уготовано лишь посильное испытание, однако ещё робел и мучился от страхов перед навалившимися на него обязанностями. Проведение богослужений на торжества приводило его в неописуемый ужас, истовые причитания прихожан, разносящиеся под куполами собора, звучали для него голосами демонов. Слайс мог с закрытыми глазами повторить каждую строчку Писания, помнил все заповеди, обеты и наставления Его и умел с улыбкой поведать любому, как обратиться сердцем к свету — любому, но не всем жителям Столицы одновременно.       По счастью, хотя бы государственными делами заниматься не приходилось. Как архиепископ, преподобный Слайс входил в число королевских советников и некоторое время с трепетом полагал, что именно советов по ведению государственных дел от него и ждут. К первому своему собранию он, не жалея сил и времени, заготовил целую речь, но так и не нашёл удобного случая, чтобы хоть словом об этом обмолвиться. Её Величество не терпела инакомыслия — от советников требовалось только соглашаться с её мнением, а именно это всегда давалось преподобному Слайсу лучше всего. Воспитанный во смирении, он беспрекословно полагался на Его волю, и поскольку Её Величество была избрана правительницей по Его велению, спорить с её решениями было просто кощунством.       После долгих утренних обрядов преподобный ощущал себя измождённым. По церковным заветам телесные страдания вели к просветлению, однако его они всегда повергали в тёмные пучины уныния. Скудная трапеза не смогла избавить от печали. Сердце преподобного было неспокойно: в грозовых тучах, всю неделю кружащих над лесом, в движении чаинок, колыхании занавесок на окне ему чудилось что-то зловещее. Наугад перелистнув страницы Писания — его собственного, рукописного, полученного в наследство от рано ушедшей в иной мир матери, — он бездумно заскользил по ним взглядом, ища успокоения, но ненароком ухватился за то, что лишь добавило тревог:       «Тогда отдало море мёртвых, бывших в нём, и смерть и ад отдали мёртвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим».       — К чему ты готовишь меня? — вопросил преподобный, глядя в окно на апрельскую синь, обведённую чёрными тучами.       Ответа, к счастью, не последовало.

***

      Как священнослужитель, преподобный Слайс, разумеется, относился ко всем людям с равным теплом и любовью, но если бы можно было назвать кого-то, к кому он испытывал бы особую приязнь, то выбор его пал бы на Эндрю, младшего из принцев. Ни единого разумного довода в пользу такого выбора преподобный привести бы не смог. Принц отрицал само существование Великого Лорда и с пренебрежением относился к его заветам, при этом заподозрить его в скудоумии, в невежестве непросвещённого, незнакомого с Его деяниями человека было нельзя — принц посещал все необходимые богослужения, а Писание знал не хуже самого преподобного. Но более всего на свете он любил три вещи: вино, гвардейцев и неуместные вопросы.       —Для чего бог закопал в Южных землях кости огромных ящериц, Слайс? —требовал ответа принц, обводя нежными пальцами резные листья на реликварии. — Для того, чтобы испытать нашу веру на прочность?       Глаза у него были синим апрельским небом, ясным, но полным предгрозовой печали, в золото волос вплетался солнечный луч, и преподобному Слайсу принц казался с этим лучом единым целым. Весь он беспрерывно источал подобное солнечному сияние, и думалось, что обратить его сердце к свету не представляется возможным по одной лишь причине — оно уже было открыто любви и состраданию куда сильнее, чем сердце любого праведника. Душа его была душой мученика и состояла из золотого огня, оболочка хрупкого тела не в силах была приглушить её сияния. Эти мысли овладевали преподобным, обволакивали ласковым туманом при каждой их недолгой встрече с принцем. Разум с его примитивными доводами был бесполезен — приязнь преподобного основывалась на материях куда более возвышенных.       По крайней мере, ему хотелось в это верить.       — Как могут быть равны перед богом те, кто никогда в своей жизни не совершал грехов, и те, кто совершил их множество, а после пятнадцать минут провёл в исповедальне? — спрашивал принц, дотрагиваясь до рукава его сутаны, глядя внимательным ангельски-синим взором. — Ты исповедуешь меня, Слайс, если я попрошу об этом? Только, боюсь, нам не хватит пятнадцати минут.       Преподобный верил, что каждому достаётся посильная ноша, и раз за разом отказывал принцу в исповеди, отсылая к архипресвитеру, а после долгие часы размышлял о возможной греховности мыслей своих и чувств.       Когда принц пропал, он не стал молиться об упокоении его души — возрадовался тому, что истинно ангельская по своей природе сущность наконец отыскала себе иную, более достойную обитель, пусть и находящуюся где-то здесь, на их бренной земле. В том, что душа принца осталась связана с его телом, а не отправилась на поклон к Великому Лорду, у преподобного не было ни малейших сомнений. Озарение снизошло на него в тот же миг, как он услышал от сэра Ханны о драконе.       Принц обрёл шанс раз и навсегда избавиться от мук, неотступно преследующих его в замке.       Её Величество была набожна и с завидной регулярностью посещала храм, чтобы облегчить душу. Ранней весной этого года преподобный Брэдли Слайс впервые исповедовал её и с великим ужасом узнал о попытках совершить детоубийство. Принц Эндрю трижды был одним лишь чудом избавлен от погибели, и четвёртой возможности спастись могло ему не представиться.       Действовать без одобрения Её Величества было кощунством, но ещё бо́льшим кощунством было допустить своим бездействием причинение вреда ангельской сущности принца. Движимый искренним желанием уберечь его, прервать все связи, удерживающие его в логове порока, именуемом королевским замком, в ночь после пропажи преподобный попросил о тайной встрече светлейшего герцога Аска Линде и поведал ему о своих намерениях. Юношу подходящего роста и телосложения отыскать было нелегко, и никто, кроме герцога, не смог бы справиться с такой задачей за столь короткий срок.       —Кроме того, в странствиях по священным землям Его Высочеству требуется верный спутник, — сказал преподобный, доверительно приблизившись к его уху.       — Сэру Ханне будет это по силам, — с неизменной улыбкой ответствовал герцог. —Пусть мыслить самостоятельно она не умеет, сомневаться в её верности не приходится. Я непременно поселю в её разум желание отправиться к горе. Теперь же поговорим насчёт платы за мою услугу, — он понизил голос. — Уступите мне собор на одну ночь. Времени с полуночи и до утрени будет вполне достаточно. От вас требуется лишь передать мне ключи ото всех помещений и проследить, чтобы ни одна живая душа не проникла в собор в это время.       — Для чего вам это? — спросил преподобный, и голос его дрогнул.       — Не извольте беспокоиться, я никоим образом не собираюсь осквернить земное пристанище Великого Лорда, — герцог склонился, выражая почтение. — Мне всего лишь требуется провести один эксперимент по наблюдению за погодой. Для него необходима башня значительной высоты, а колокольня, как вам известно, уступает в этом лишь главной дворцовой башне.       Преподобный колебался, в раздумьях глядя перед собой. Распрямившись, герцог запахнул полу серого плаща, настойчиво сдвинулся ближе.       — Разумеется, вы должны понимать, что никому постороннему не должно быть известно о моей просьбе, — сказал он ласково. — В ином случае я не гарантирую, что до ушей королевы не донесётся известие о том, что в болоте был найден вовсе не её разнесчастный сынок, а город не переполнится слухами о коварном убийстве бродяжки, совершённом руками недавно принявшего сан архиепископа.       Убеждая себя, что действует по воле Лорда, преподобный согласился на сделку, предложенную герцогом, скрепя сердце поручил ему все греховные грязные дела, а сам до утра молился о спасении его души.       Впрочем, о том, что душа у светлейшего герцога Аска Линде действительно имеется, его терзали сомнения.

***

      Полуденное богослужение проводилось на столичном кладбище под открытым небом. За час до того, как солнце поднялось к зениту, почётные гости сошли по ступеням главной дворцовой лестницы. Кони их были осёдланы, кареты для дам золотились на солнце, стражники выстроились двумя рядами. Преподобный, разумеется, был знаком с каждым из гостей: здесь были светлейшие герцоги и маркизы дальних земель, граф Восточных Ворот, а также семья Её Величества. Третий муж её рано отдал душу Лорду, но все пятеро, — преподобный кашлянул, мысленно исправив себя, — все четверо детей были живы и здравствовали.       Белоснежный конь кронпринца Эдмунда был одет в тёмно-красный бархат. Кронпринц восседал на нём так гордо, будто давным-давно занял королевский трон. Он был невысок, но крепок телом и хорош собой, хоть доставшаяся от матери утончённость черт его и смягчалась влиянием отцовской крови, а волосы имели цвет гречишного мёда и отливали фамильным золотом только при ярком солнце. Кронпринц был рассудителен и умел принимать решения с холодной головой. Ему были присущи истинно королевские манеры, взгляд его по-коттонски синих глаз был всегда одинаково приветлив, а улыбка вежлива, спина безукоризненно пряма, жесты — сдержанны. Он был всего семью годами старше принца Эндрю, но уже обзавёлся солидностью умудрённого жизнью человека. Лишь дочь Эдит имела на него влияние — малышке дозволялось отвлекать отца от любого дела, а каждый её каприз исполнялся немедля. Сейчас она находилась при матери, и преподобный увидел её заинтересованную мордашку за стеклом одной из карет.       Эрнест, средний из принцев, был совсем не похож на брата. Гнедой конь его рыл копытом землю и прядал ушами, готовый с места сорваться в галоп. В ясных глазах принца светился живой огонь, на скулах пылал румянец, а в волосах играла медь. Он был тонок станом и ртутно-подвижен, скор на суждения и гневлив, но и столь же отходчив при этом. Любимым делом его была охота, своих двоих мальчишек он с пелёнок учил держаться в седле, а вместо собак растил лис и полудиких лесных кошек.       Её Величество, до нижней ступеньки лестницы сопровождаемая разношёрстной свитой, была усажена в отдельную карету. Элиза, старшая принцесса, должна была сопровождать её, но отправила вместо себя только гонца с письмом и многочисленными подарками. Она была замужем за герцогом Лесного Острова и носила под сердцем наследника. Во всём похожая на мать, она имела обаяние и гибкость ума, потому, по слухам, вертела мужем, как ей было угодно. Материнская красота тоже досталась Элизе в полной мере, только волосы ей приходилось красить едким соком змееглавника, иначе они темнели, становясь цвета спелого каштана. В детстве Элизу сватали за герцога Линде, но по никому неизвестным причинам их свадьбы так и не случилось.       Младшая из принцесс, Эмма, делила карету с семьями братьев. Она была девушкой тихого нрава, любовь к чтению роднила её с принцем Эндрю, и в детстве они не один час провели вместе в замковой библиотеке. Едва ли уступающая сестре в красоте и столь же рассудительная, как старший из братьев, Эмма чаще всего хранила своё мнение при себе. Русые волосы она убирала в дюжину кос на южный манер, носила закрытые платья и не любила украшений. С ранних лет она была сосватана престарелому маркизу Дальних Островов, но ни единым словом не выражала недовольства на этот счёт. Преподобный Слайс опасался её — он предполагал, что личина покорности скрывает истинно коттонское своеволие, и мнимый штиль её души способен смениться смертоносным штормом.       В соборе преподобный облачился в одеяние для богослужения. Архипресвитеры кланялись ему, но глядели без подобострастия: юный архиепископ просил их о любви к Великому Лорду, а не к его скромной персоне. Вновь выйдя на воздух, преподобный возвёл взгляд к небу, призывая своё сердце к спокойствию. Всё вокруг было весенним и радостным, солнце глядело в бесчисленные окна, витражи ослепительно сияли, купол высокой колокольни сверкал золотом.       К полудню преподобный ожидал торжественную процессию у фамильного склепа Коттонов, расположенного прямо за собором. Высокий, облицованный белым камнем, с колоннами на фасаде, склеп напоминал дворец: не такой роскошный, как тот, что был королевскому роду прижизненной обителью, но вполне достойный быть ему последним пристанищем. На фронтоне его было высечено «Per se ipsum» — «верен себе». Двери склепа отпирали не так давно, белые розы, устилавшие гроб принца Эндрю, должно быть, иссохли, но обратиться прахом ещё не успели. Тончайший слой пыли лежал на пороге, и преподобный провёл по нему носком ботинка.       Солнце поднялось к зениту и замерло, словно задержало дыхание перед тем, как начать свой путь к горизонту на западе, тени стали короткими.       Лошади и кареты остановились у соборной ограды, весь путь по кладбищу процессия, как велели традиции, проделала пешком. Её Величество, шелестя многочисленными юбками, ступала в окружении гвардейцев, сэр Флинт, молодой капитан стражи, держался за правым её плечом. Он метнул преподобному скупую улыбку — они познакомились, будучи ещё юным клириком и подающим надежды оруженосцем. Королеве сэр Флинт годился в сыновья, но раболепное обожание в его обращённом к ней взгляде было совсем не родственной природы. Следом за Её Величеством шёл кронпринц с дочерью на руках, после него — все прочие почётные гости. Едва последний из них остановился на мощёной площади перед склепом, едва стихли в толпе шепотки и шорох одежд, птицы, до того щебетавшие в сиреневых кустах, умолкли, будто разом куда-то исчезнув.       По виску преподобного Брэдли Слайса скатилась крупная капля пота. Неподвижное солнце мигнуло, будто кто-то взмахнул перед ним плотным занавесом.       А после налетел ветер, и над головами знатных господ захлопали исполинские крылья.       Королевские гвардейцы схватились за мечи, по толпе прокатился ропот. Порыв злого ветра смял сиреневые кусты, рванул преподобного за одежду. Потемнело, точно грозовая туча на миг заслонила небо, и на кладбище опустилось гигантское белоснежное чудовище. Словно башня самовольно воздвиглась над фамильным склепом Коттонов, и собор рядом с ним тут же сжался, будто в ужасе присел на корточки.       Сбежав по ступеням склепа, преподобный застыл, глядя вверх, ослеплённый блеском белой чешуи. Четыре когтистые лапы схватились за конёк крыши, массивное тело легло на неё, и склеп содрогнулся до основания. Ветер от двух белых крыльев хлестнул толпу, едва не сбивая всех знатных господ с ног, хвост забил по земле, сотрясая её. Гвардейцы шагнули вперёд, укрывая Её Величество за своими спинами, но в атаку не ринулись — только без уверенности приподняли мечи.       Огромный дракон уселся на крышу склепа, заняв её целиком, белый и сияющий, будто вылепленный из лунного света. Голова, обрамлённая множеством шипов, поднялась величаво и важно, пронзила собравшихся изумрудным взглядом. Сложив крылья, дракон переступил лапами, отчего весь склеп застонал, стены пересекло чёрными трещинами, а со свесов побежали струйки пыли. Длинный хвост дракона скрылся где-то позади, концом потерявшись в измятых кустах.       Все до единой строки Писания исчезли из головы преподобного, будто он вновь обратился юным клириком, лишь недавно впервые притронувшимся к священным текстам. Перед драконом все они — и плечистые гвардейцы в доспехах с золотой вязью, и принцы с принцессами в шелках и бархате, и даже Её Величество — все они стали маленькими, незначительными и беспомощными, как едва явившиеся на свет дети.       Загудели, зазвенели, затревожились колокола. Наступил полдень Дня Вознесения.

***

      Преподобный не испытывал страха. Не возникло желания ни сбежать, ни броситься за спины гвардейцев. Никаких иных чувств тоже не было, сердце его утонуло в белоснежном тумане покоя.       Когда дракон уселся, устроился неподвижно, кладбище вновь окутала тишина, но на сей раз — непрочная, зыбкая.       — Он настоящий, пап? — шёпотом спросила принцесса Эдит.       Ручонки её крепко обвивали шею кронпринца. Сам Эдмунд был бледен, но перепуганным не выглядел, в отличие от Её Величества, отчаянно вцепившейся в локоть сэра Флинта.       Детский голосок нарушил тишину, и все заговорили разом. Принцессы и принцы, маркизы и герцоги медленно, но единодушно подались назад, прочь от склепа. Кто-то взвизгнул, кажется, одна из маркиз, кто-то стал громко ругаться. Слышался лязг доспехов, топот десятков ног, а после раздался возглас:       — Там ещё один!       Повернув голову, преподобный увидел второго дракона, стоящего у соборной ограды. На долю секунды ему померещилось, будто тот, что сидел на крыше склепа, раздвоился, до того второй дракон был на него похож. Только рога, украшающие его голову, выглядели иначе: один из них был обломан почти у основания.       А затем в голове прозвучало повелительное:       — Не двигайтесь.       Должно быть, все присутствующие тоже это услышали, потому что одновременно переменились в лице. Никто не решился ослушаться, светлейшие герцоги и герцогини замерли, и все взгляды направились к восседающему на склепе дракону.       — Мы вас не тронем, — прозвучало следом.       Голос этот, мужской, властный, вне всяких сомнений принадлежал дракону, но говорил тот, не раскрывая пасти. Одной из маркиз стало дурно, и она повалилась на землю, но никто не стал её поднимать.       Дракон расправил одно крыло, концом его упёршись в землю рядом со склепом, и по перепонке скатилась небольшая человеческая фигурка в чёрном. До этого она была невидима, сокрытая за драконьей шеей, но теперь привлекла к себе всё внимание, будто капля чернил на девственной чистоте холста.       — Это Энди, — вновь раздался шёпот принцессы Эдит. — Пап, это дядя Энди, да?       Спустившись на землю, человек одёрнул плащ и тряхнул головой. Вспыхнули и зазолотились на свету волосы, будто сотканные из солнечных лучей, блеснула истинно коттонская синева глаз. Преподобный узнавал принца и не узнавал одновременно — за недолгие недели, проведённые вдали от дома, он будто стал выше ростом и лишился чего-то важного, что ранее было его неуловимой составляющей. Когда принц под шёпот толпы поднялся по ступеням склепа и встал между колонн, преподобный понял, что именно в нём изменилось. Более не было затаённой муки в движениях, показной нарочитости в прямоте осанки. Лицо его стало спокойно, и можно было не сомневаться — приблизься преподобный к нему достаточно, чтобы заглянуть в глаза, увидел бы, что небесную синеву больше не омрачают грозовые тучи.       — Рад приветствовать собравшихся, — произнёс принц с улыбкой. — Позвольте поздравить вас с Днём Вознесения.       И тогда преподобный действительно поверил в его возвращение. Он ожидал, что сердце его затопит печаль, но вместо того преисполнился радости. Сложив руки в молитве, он запрокинул голову, слезящимися глазами вперившись в синеву неба.       «…и когда Он явится, иметь нам дерзновение и не постыдиться пред Ним в пришествие Его…»       Величайший из лордов, перенёсший при жизни мучения и совладавший со смертью — вот кем был принц, явившийся перед несчастными в силе и славе.