и я скажу

Кити оправила подол своей ночной сорочки и, тихо ступая носочками на паркет, прокралась ближе к гостевой комнате. Массивная дверь с роскошными золотистыми завитками на верхней части скрывала за собой двух уважаемых в уезде мужчин: князя Лутова, принимавшего сегодня в гости молодого офицера Попова, не так давно вернувшегося со службы и наконец получившего по окончании русско-турецкой войны титул графа. Девчонка, окончательно растрепав некогда аккуратно собранную прическу и растеряв по полу поместья все заколки, прислонила ухо к роскошному красному дереву и напрягла слух. До нее доносились лишь обрывки мужского разговора, однако ей не столь важна была суть, как сам факт нахождения в доме возлюбленного. Кити приподняла стопу, перенося весь свой вес на пальцы, и одним глазом заглянула в замочную скважину: штоф с ликером на вишневых косточках оказался наполовину пустой, лафитники стояли с амарантовыми разводами; на одной хрустальной ножке зоркие нефритовые очи заметили сладко-грубые тонкие пальцы графа с фамильным перстнем — его черный сапфир ослепительно поблескивал от пламени близстоящих свечей. — Барышня, — из залы послышался отчетливый топот каблучков «мэри джейн», — pourquoi es-tu réveillé, Katherine?. — Maman est-elle déjà couchée? — Кити даже не соизволила отойти от гостевой комнаты графа Попова, продолжая разглядывать обстановку внутри. — Oui, jeune femme, — Надия, ласково обхватив батистовую сорочку своей воспитанницы, легким рывком оттолкнула девушку от двери, — Вам должно быть совестно, Катрин, что позволяете себе подобного рода занятие. Екатерина, недовольно окинув взглядом свою бывшую гувернантку (примечательно то, что Надия, уже достаточное время не занимаясь своими профессиональными обязанностями, продолжала проживать в поместье Лутовых и изредка, лишь в такие особенные дни, как сегодняшний, следила за донельзя, по ее мнению, взбалмашной и инфантильной княжной), потянулась было к позолоченной ручке двери, как ее вновь одернули за плечо. — Katherine! Княжна Лутова, до сего момента прибывавшая в хорошем расположении духа, неожиданно, даже для самой себя, с силой вцепилась в припухлую руку Надии, потянула прислугу на себя, и та, оказавшись застигнутой врасплох, потеряла равновесие с грохотом рухнула на деревянный паркет. Золотые fob, подаренные Надии княгиней Анной Александровной за первый самостоятельно прочитанный дочерью текст, выпали из кармашка шелковой рубашки гувернантки; крышка с легкостью открылась, открывая обзор на черно-белый, нечеткий снимок с изображением неизвестной маленькой девочки. — Pardon, — княжна неестественно прикрыла ладонью свои алые губы, искривленные в полуулыбке, и первым делом подняла подарок своей maman, детально разглядывая девочку на фотографии, — Надия, это Ваш ребенок? Гувернантка, все еще находившаяся под впечатлением от омерзительного поступка своей воспитанницы, ничего не ответила на вопрос княжны. Опираясь на слабые руки, она согнула сначала левую ногу, но, почувствовав резкую боль в лодыжке, мгновенно опустилась обратно. — Вы сильно ушиблись? — княжеская дочь виновато потупила глаза и протянула, не глядя на воспитательницу, золотые часы. — Право, я не хотела Вас покалечить, Надия. — Сначала думают, princesse, и лишь после делают. Надия не сознавала, в какой момент Катрин перестала быть тем ангелом, каким ее считали все детство. Этот ребенок, во истину, — дар божеский, ни делом не обидит, ни уж тем более словом. Однако натура княжны после частых визитов новоиспеченного графа Попова экспромтом сменила курс с доброй, филантропной на непоседливо-гадкую, и это бесконечно сильно расстраивало. — Кити, mon chéri, что здесь происходит? — князь Василий Лутов, одетый, словно денди (белая рубашка с накрахмаленным воротником, поверх надета пестрая двухцветная жилетка, а на шее — шелковый halstuch с ярко вышитыми вручную узорами), распахнул двери гостевой комнаты и своей привычной, щеголеватой походкой прошел в центр коридора, где на полу в неприличной позе распласталась гувернантка дочери, а над ней, собственно, и сама дочка. Он поправил подтяжки, что держали панталоны, и махнул рукой кому-то за спиной. — У нас гости, а вы шумите, бессовестные. — Père, Надия, кажется, подвернула ногу. — Неужели? Кити часто закивала, все еще выглядя виноватой, но стоило ей поднять голову, как глаза цвета сапфира устремили взор на ее бледное, кукольное личико. Румянец тут же, не щадя, покрыл щеки, выдавая хозяйку с потрохами, и это заметно позабавило графа. Он учтиво склонил голову, приветствуя княжну (нельзя же при ее отце было сделать вид, что они уже встречались в летнем саду), и присел на одно колено подле Надии, стараясь разузнать об ее самочувствии. В глубине души Екатерина понимала, что правильным будет выслушать ответы своей воспитательницы, однако уши ее, предатели, настроили волну лишь на приятный голос мужчины, буквально изнутри ласкавший. — Я позову Ермолая, он поможет, — прерывая диалог прислуги с гостем, произнес Василий Илларионович и, застегнув латунные пуговицы на жилете, широким шагом, немного неуклюжим из-за количества спиртного в крови, прошел в залу. — Кити, Вы как? — граф поднялся с колена, оправляя свой мундир, и подошел к окну, у которого уже добрые две минуты молчаливо стояла княжна. — Отчего грусть появилась на Вашем прекрасном лице? — Арсений Сергеевич, шли бы Вы к себе в комнату, иначе завтра не проснетесь вовремя и опоздаете на прием к государю императору. — Не смогу покинуть mon rayon de soleil, пока на лице тоска. Коли поведаете мне причину, тогда можно говорить о сне, — граф склонил голову набок, с каким-то лисьим прищуром глядя на Екатерину. В настоящее время перед ним стояла непосильная задача: взять себя в руки и ни коем случае не позволять себе свободно, без разрешения прикасаться к княжне, как он это делал обычно (присутствие третьего лица при их интимном разговоре значительно настораживало). — Ежели Вы, граф (она нарочито сделала акцент на его новоприобретенном титуле), сию же минуту не пройдете в свои покои, право, я обижусь. Огорчать и без того грустную (по все еще неизвестным ему причинам) княжну совершенно не хотелось, потому Арсений Сергеевич, поцеловав на прощание нежную ладонь девушки, поспешил покинуть ее компанию. Он, не оглядываясь, прошел в гостиную комнату, подготовленную специально для него, и нарочито громко закрыл двери. Екатерина, слыша звук отдаляющихся мужских шагов, незаметно для гувернантки улыбнулась, визуализируя в памяти момент с трепетным поцелуем ее руки графом.

* * *

Не успели лучи солнца полностью осветить деревушку, находящуюся неподалеку от господского дома, как кормилица Витослава отправляла в печь уже второй черничный пирог. Вытерев руки о расписной фартук, подаренный ей на день ангела Катеринушкой, женщина поспешила перемешать овсяную кашу, что должна была подать на завтрак княжеской семье. — Мамка Витослава! — звонко произнесла новенькая горничная Марья, входя на кухню, — Вы уж извините меня, мамка Витослава, проспала я. — Опять якшалась с кем ни попадя всю ночь? — Барин молодой нас с Таней на гигантских шагах катал. — Слишком безбоязно вы с Татьяной водитесь с графом Поповым, не ваш ведь муженек будущий. Ежели княжна прознает, обе без кос своих красивишных останетесь! — без устали бранила Витослава, яростно помешивая овсянку, — хватай посуду и расставляй на барский стол все как положено! Марья энергично кивнула, схватила с петли чистый фартук и выбежала из избы. Завязав на пояснице тугой бант, горничная пригладила ладонями ткань фартука и, подняв подбородок чуть выше, вдохнула запах свежего белья — Палашка, прачка, несмотря на столь ранний час, уже вовсю гладила постираные накануне вещи, изредка проверяя уголь в утюге и под нос напевая местную песню. — Машка! — за спиной вдруг послышался приятный мужской голос, и Марья, повернувшись, заметила сидящего на стоге сена возле конюшне княжеского гостя. Меж зубов его виднелась длинная соломинка, что он с удовольствием смаковал. — Добрейшего утречка Вам, милостивый граф, — Марьюшка отвела одну ногу назад, касаясь пола кончиком лапти, и, согнув колени, полупресела, одновременно с этим не забыв совершить наклон головы, — изволите умыться? — Позже, Марусь, — мужчина вольно перевел вес тела на левую руку, отставленную назад, и взглянул на скромно стоящую перед ним прислугу из-под ладони, закрывающей его от уже вовсю палящего солнца, — попроси, будь так добра, княжну Катерину. Скажи, я очень жду ее в парковой беседке. — Воля Ваша, граф, будет сделано, — Марья повторила свой ранее выученный книксен и поспешила удалиться за княжной, оставив гостя наедине с размышлениями. Медленно перебирая ногами, облаченными в яловые сапоги, граф Попов безжалостно приминал носами свежий газон. Прямая осанка, отставленные за спину руки в лайковых белых перчатках, идеально сидящий мундир – уверенность Арсения буквально лезла наружу, благо никому до сего момента еще не удалось читать мысли других людей, иначе сумбур в голове офицера заставил их наложить на себя руки. — Коль буду не прав я... — про себя повторил речь мужчина и, прищурившись, постарался разглядеть силуэт вдалеке. Но ему, до безумия влюбленному человеку, не стоило даже зрения напрягать, чтобы понять, кому принадлежит этот силуэт. Всего на минуту граф притормозил, вглядываясь в каждую деталь на платье княжны: шелковая ткань цвета шампань легко струилась по женскому силуэту, гармонично сочетаясь с бутоном белой хионодоксы в рыжих волосах, а редкое дуновение ветра добавляло заметного эффекта. Кажется, он готов был простоять так вечность – просто смотря на Катерину, однако на сегодняшнее теплое утро у него оказались иные планы. — Катерина! Княжна в испуге повернулась, прикладывая ладонь к левой груди, но, заметив такое родное лицо, заметно улыбнулась, слегка оголяя ряд ровных зубов. — Граф, Марьюшка впопыхах вбежала ко мне в комнату и сообщила, что Вы ждете меня, — Екатерина, все еще с улыбкой на лице, не торопясь, облокотилась на перила и подперла подбородок рукой, — так что же Вы хотели, граф? Называть любимого мужчину графом казалось моветоном, да Katherine была бы не собой, не воспользовавшись случаем поязвить. — Mon rayon de soleil, — нежно, понизив голос, начал Арсений, — j'étais en train de penser. Долго думал, не мог собраться с мыслями, чтобы сказать Вам, как fortement, сильно я Вас люблю. — Неужели, граф? Арсений повернул голову в противоположную от княжны сторону, незаметно для ее глаз усмехаясь, а затем сделал несколько шагов вперед, уже ступая на бетонную лестницу беседки. — Полно, княжна Лутова, — еще три шага (он сделал специально три, ибо это сокральное число предвещало счастье) в сторону гордой, но вместе с тем смущенной после офицерского признания девушки, — может быть, мои чувства для Вас не стали открытием, однако сейчас Вы точно удивитесь. Граф прикрыл веки, тяжело пропустил через себя воздух и одним движением приблизился к взволнованной Кате. Он снял с правой руки перчатку, нежно обхватил тонкие женские пальцы своими и наконец преодолел себя, подняв голову. — Я... — Я согласна! Стараясь удивить княжну, граф оказался удивлен сам, ведь то, что он должен был смело и уверенно произнести вслух, не свершилось лишь из-за нетерпеливости его возлюбленной. Внутреннее эго осталась ничуть не задетым, скорее наоборот – резко высказанное соглашение Кати значительно облегчило мужскую участь. — То есть Вы... — Право, Арсений, Вы сомневаетесь в моих словах? За все время знакомства (а знакомы они ни много ни мало пять лет) княжна позволила себе назвать мужчину по имени, и то, как она любовно растягивала буквы, буквально ласкало слух графа, обдавая сердце ярким синим пламенем. Большего, конечно, никому и не нужно было: заботливо-учтивых действий со стороны Арсения и инфантильной нетерпеливости Катерины оказалось достаточно, чтобы в одно мгновение возлюбленные склонились в первом и таком долгожданном поцелуе. И поцелуй этот означал лишь одно – скорое соединение двух душ воедино.