шито-крыто

      во вселенной, в которой рома становится лучшим игроком матча, миша не находится в унынии.       ни капельки.       это аксиома, а они, как правило, не требуют доказательств.       ему не нужны слова поддержки, чтоб знать, что всё в порядке. это абсолютно нормально, когда тренер делает замену, которая срабатывает, и миша в футболе уже второй десяток разменивает, всё понимает без слов.       ему просто места в команде нет, душит всё ужасно, и москва его душит тоже, не даёт ни глоточка воздуха сделать.       а впереди — неизвестность.       это тоже нормально.       хочется плюнуть на всё, забить на карьеру, семью, привычный образ жизнь. мише хочется улететь в ростов.       он мельникову завидует нездорово.       появиться хочет на пороге человека, который больше не ждёт.       зато дышать легче будет.       рома приезжает сам.       в две тысячи двадцать третьем дороги сходятся в одну мелодию, в один мотив.       рома, конечно же, не ждал его в ростове. миша был прав. рома в москву заново хотел.       там, где было хорошо не на футбольном поле, а в чужих, едва уловимых объятиях.       рома в москве – персона нон-грата.       он должен держаться с командой и жить в отеле под присмотром, но за день до матча отпрашивается у всех подряд с честным обещанием прибыть на все тренировки в адекватном состоянии, и карпин по-отечески долго смотрит на него, улыбается.       рома понимает, что валерий георгиевич уверен: рома бежит к девчонке.       ромина девчонка в спартаке играет с двадцать вторым номером. у ромы самого теперь — двадцать третий.       тугарев не пишет заранее, не звонит. не спрашивает: «будет ли теперь уместно?», — как будто заранее уверен в ответе, хотя, на самом деле, просто не хочет знать правды.       миша никого не ждет, поэтому к домофону подходить сначала ленится.       когда рома заходит с видом виноватым, игнатов нервно хихикает.       как только он начинает едва уловимо жить, тугарев снова появляется в его системе координат, ломая то, что миша строил заново.       миша не знал, сколько времени ему понадобится, чтоб затянулись оставленные тугаревым шрамы.       в конце концов, счетчик дней без вредных привычек у миши обнуляется.       они долго разговаривают, не притрагиваясь к темам, которые потенциально могут вызвать триггер в их взаимоотношениях.       между ними заново появляется что-то общее.       мише казалось, рома рядом, если всё еще больно, но теперь с ним по-другому. аккуратно. заново.       и они уже даже не помнят дикого две тысячи восемнадцатого года.       рома неосторожно шутит, что тот, кого в матче заменят раньше, ведёт другого на свидание.       миша знает, что это будет он, и осторожно кивает.       они засыпают рядом, и миша, скорчившись в три погибели, лежит у ромы на плече. рома приобнимает его, сам чувствует тепло и уют. ему миши не хватало.       если мише энергетически затратно любить рому, то рома этой любовью подпитывается.       во вселенной, в которой рома забивает голы, ему миши не хватает до боли.       они оба чувствуют удушье.       рому меняют раньше. между ними всего лишь-то восемь минут, только эти восемь минут миша гордо проводит.       рома с детской обидой хотел бы сказать, что для миши этот матч был принципиальным, а для ромы теперь — одним «из».       только рома теперь взрослый. он остаётся в москве ещё на день и выполняет своё неосторожное обещание.       у миши и не было доказательств того, что между ними были отношения, но робкое прикосновение чужих губ к его — очевидная улика.       всё это строится теперь заново. миша буквально ощущает, как по кирпичику всё становится так, как должно было быть изначально.       когда рома, извиняясь, уезжает, разговоры не утихают, а диалог в телеге заново оживает.       миша улыбается, глядя на очередной американский рэп. – мне просто теперь не поебать, – губу закусывает, хмурится. добавляет: – ни на тебя, ни на футбол.       земля круглая, поэтому второй круг рпл заканчивается.        однако, во вселенной, в которой они встречаются в две тысячи восемнадцатом, в две тысячи двадцать третьем они образуют единое целое.